Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 139 – Маргарита Фуаро

— Ты пробовал ядом. Лучше вышло?

Радомир побледнел.

— Я не давал яд княжне.

— Нет, — сказала я. — Вы давали слова тем, кто давал яд.

Он повернулся ко мне.

— Вы ничего не понимаете.

— Тогда объясните.

Добрыня хотел шагнуть вперёд, но Ратибор поднял руку.

Слабую.

И всё равно все замерли.

— Пусть говорит, — сказал князь.

Миронег стоял у тени, у самой стены. Сухая рука прижата к груди. Лицо спокойное. Слишком спокойное для человека, у которого прямо перед глазами рушился союзник.

Я смотрела на него и понимала: он уже готов был отдать Радомира.

Если надо — как бешеную собаку.

Если выгодно — как жертву ради порядка.

Радомир тоже это понял.

Он усмехнулся.

— Вот как. Теперь я один?

Миронег тихо ответил:

— Ты сам выбрал слова.

— Нет. Вы их мне дали. Много лет назад.

Гридница притихла.

Даже мечи опустились на вершок.

Радомир посмотрел на бояр.

— Вы все это слышали. Все. Когда говорили, что Ратибор слишком жёсток. Когда считали, сколько женских смертей выдержит его имя. Когда шептали, что Ясна слаба, что девочка не удержит землю, что Волчьему дому нужен иной наследник.

— Иным должен был стать Неждан? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Неждан был добрым.

— Он был ребёнком.

— Он был кровью Волчьего дома.

— Незаконной.

— Зато не проклятой.

Ратибор медленно сжал пальцы на краю стола.

— Кто назвал мою дочь проклятой?

Радомир горько улыбнулся.

— Весь двор. Только не вслух.

Ясна под столом не издала ни звука.

И от этого мне стало хуже.

Радомир продолжил:

— После Добравы говорили: роды тяжёлые. После Рогнеды: гордая сама пошла к воде. После Лады: безродная сбежала. После Огнеславы: новая вера свела её с ума. Каждый раз находилось удобное слово. А потом люди смотрели на Ясну и думали: если она вырастет, всё повторится. Её выдадут, отравят, украдут, объявят слабой. Девочка станет поводом для войны.

— Поэтому вы решили убить её раньше? — спросила я.

Он вздрогнул.

— Я хотел вывести её из игры.

— Это у вас так теперь называется?

— Вы не поймёте.

— Попробуйте сказать проще.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Мёртвый ребёнок не становится знаменем войны.

Варка вскрикнула и бросилась бы на него, если бы Эйрик не удержал.

Добрыня шагнул.

Ратибор не шелохнулся.

Только лицо его стало таким, что даже люди Радомира отступили.

— Повтори, — сказал князь.

Радомир молчал.

— Я сказал — повтори.

— Мёртвый ребёнок, — сказал Радомир тише, — иногда спасает сотни.

Ратибор взял со стола княжий нож.

Я подумала, что он бросится.

Но он не бросился.

Он медленно положил нож обратно.

— Видишь, Милена? — сказал он, не отрывая взгляда от Радомира. — Вот так звучит порядок, если снять с него меха.

У меня пересохло во рту.

Миронег вдруг сделал шаг.

— Княже, он безумен от страха. Нельзя судить землю по словам человека, который потерял меру.

Радомир резко рассмеялся.

— Потерял меру? Вы учили меня мере. Вы говорили: сильного князя не бьют в грудь — его бьют по тем, кто за ним стоит. Сначала женщины. Потом дети. Потом слухи. Потом совет сам попросит другой руки.

Миронег не изменился в лице.

— Я говорил о политике. Не об убийствах.

— Конечно. Вы всегда говорили о политике.

Он повернулся к боярам.

— А когда Ждан приносил настой Добраве, это была забота. Когда Рогнеду держали в бане — укрощение буйной княгини. Когда Лушу вывезли в Ладином плаще — спасение рода от позора. Когда Огнеславу оставили за дверью — осторожность. Когда Неждана убрали — необходимость. Когда Ясну хотели усыпить — милость.