Книга Подменная кадетка ледяного командора, страница 51 – Николетта Фэй

Сначала никто не отвечает. Тесса лежит на боку, щекой к сложенному плащу; под воротом у неё остался красный след от перегретой нити. Она пытается подняться, однако Илай прижимает ладонь к её плечу и получает такой взгляд, что тут же убирает руку, оставляя рядом кружку.

— Значит, она не блефует, — говорит Тесса, когда всё-таки садится. — И мы сейчас держим щит на соплях, мокрых тряпках и двух преподавателях.

Госпожа Рейт устало поправляет: на трёх преподавателях. Вель не улыбается. В классе слышно, как капает вода из тазов и кто-то тихо считает вдохи, чтобы не сорваться вместе с источником. Простого врага у нас больше нет. Есть Севра, которая готова сжечь кадетов, и настоящий разлом над городом.

Дориан требует показать расчёты. Я объясняю, что карта откликнулась на Клятвенный клинок и не рассыпалась, когда Севра убрала сглаживающий слой. Кайден подтверждает: такие повреждения невозможно нарисовать поверх живого щита. Дориан встаёт слишком резко, Ливия хватается за его рукав, и он возвращается на пол, будто ничего не произошло.

— Тогда надо торговаться за предел отвода, — произносит он, глядя не на нас, а на сестрин воротник. — За лекарей возле каждого источника. За гарантии семьям.

Рен тихо смеётся. В смехе нет веселья, только усталость человека, который уже слышал слово «гарантии» перед закрытой дверью. Дориан поворачивается к нему, но не успевает ответить: мама просит меня повторить, как выглядел щит до того, как Севра приблизила трещины.

Я беру мел и рисую на доске полусферу, нижние узлы, световые нити над кварталами. Получается грубо. Мама заставляет стереть центральный круг и показать линии без него. Потом просит нарисовать один участок крупнее — не трещину, а то место, где множество тонких нитей сходилось вокруг пустого пространства.

— Ты уверена, что середина была пустой? — Она подходит к доске так близко, что мел остаётся у неё на рукаве. — Ни камня, ни печати?

Я вспоминаю карту. В новой системе все линии шли к Сердцу, но под сглаживающим слоем проступал второй рисунок: маленькие петли соединялись друг с другом и обходили центральный узел. Тогда я приняла их за старые повреждения.

Мама забирает мел. Вместо круга она рисует вытянутый ромб, вокруг него — десятки мелких петель, каждая начинается и заканчивается на собственной линии. Рисунок выходит неровным, но я узнаю его раньше, чем она заканчивает нижний край.

В детстве такое знамя висело над лестницей в старом совете. Его снимали раз в несколько лет, и тогда прачечная неделю пахла пылью, уксусом и мокрой шерстью. Мы с Реном прятались под рамой, пока мама и другие женщины укрепляли выцветшую вышивку. На лицевой стороне были горы и белые звёзды. С изнанки — именно эти петли.

— Нам говорили не трогать рисунок, — вспоминает мама, проводя мелом по отдельным узлам. — Даже если нить сгнила, нельзя было соединять два разрыва одним стежком. У каждой петли оставляли свободный конец. Я ещё ругалась: декоративную вещь можно было бы чинить вдвое быстрее.

Дрожь исчезает из маминого голоса. Она разбирает старые правила уже как мастер, наконец понявший их смысл. Старые инструкции запрещали затягивать узлы. Каждая петля должна была распускаться отдельно, не стягивая соседние. Прачки десятилетиями сохраняли устройство, которое совет выставлял как реликвию.