Книга Подменная кадетка ледяного командора, страница 36 – Николетта Фэй

Стража ведёт меня к боковой двери, когда Хольт получает от писаря новый документ. Он останавливает конвой и объявляет, что из-за похищения управляющего ключа церемонию нельзя откладывать. Подготовленные источники велено собрать немедленно.

Я оборачиваюсь, когда Севра ставит печать под исправленной датой. До обновления оставалось девять дней; теперь церемония назначена через три дня. Совет перенёс её на шесть дней раньше.

За стеной один за другим отходят внутренние засовы.

Рен поднимает клинок и становится передо мной, хотя едва держится на ногах. Серебряные линии на его шее вспыхивают вместе с последним щелчком. Я успеваю положить ладонь на рукоять, когда по пальцам проходит чужой холод и голос Кайдена, слабый, будто слова проталкивают сквозь несколько закрытых дверей: «Не пытайтесь освободить Рена одна. Замок убьёт его».

Кайден жив. Успевает думать о Рене, пока его самого уводят или зашивают рану. Я цепляюсь за это ровно на один вдох, затем дверь приоткрывается и в щель с грохотом врезается тележка с мокрым бельём.

Из-за неё появляется мама. На ней рабочее платье, поверх него чужой серый плащ, волосы убраны под платок так туго, что лицо кажется жёстче. Она не зовёт нас и не бросается вперёд. Сначала суёт в дверь деревянный распор, потом оборачивается к двум прачечным рабочим, которые толкают тележку, и велит держать коридор до третьего свистка.

— Мама?.. — Голос подводит меня сильнее, чем при встрече с Реном.

Она быстро оглядывает порез у меня на горле, клинок в руке брата и светящиеся линии под его кожей. Только после этого лицо ломается. Мама делает шаг к Рену, а он отступает так резко, что ударяется спиной о стойку.

— Не подходи. — Он выставляет свободную руку, не направляя на неё оружие. — Мам, пожалуйста. Я могу не успеть остановиться.

Мама замирает. Пальцы у неё сжимаются на краю плаща, но она не пытается убедить его, что всё будет хорошо, и не требует объятий, которых ждала после пустых похорон. Медленно опускает руки вдоль тела, чтобы Рен видел каждое движение.

— Хорошо. Я здесь постою. — Она говорит почти буднично, как у горячего котла, к которому нельзя подпускать ребёнка. — Ты меня узнал?

Рен смотрит на её платок, на пятно синей краски возле локтя, оставшееся ещё с прошлой зимы. Клинок в его руке опускается на несколько пальцев. Он вспоминает, как мама выливала испорченную синьку во двор, а мы вдвоём оттирали замёрзшие ступени, пока Рен не предложил посыпать их мукой и сделать вид, что это снег.

— Ты потом месяц выковыривала тесто из щелей, — произносит он. Улыбка не получается, зато голос становится его. — И запретила мне приближаться к кладовой.

Мама прикусывает губу. Между ними остаются три шага, и она не сокращает расстояние, хотя взгляд у неё всё время возвращается к его лицу, проверяя знакомые черты. Рен тоже не отводит глаз. Так они и встречаются — без прикосновения, будто любой лишний шаг способен снова отнять его.

Снаружи раздаётся короткий свист. Мама сразу приходит в движение. Она объясняет, что официальные ворота закрыли после объявления Севры, поэтому прачки ввезли её в телеге под мешками с золой. Старый ход от нижней сушильни не отмечен на новых планах: там когда-то спускали мокрые простыни, прежде чем построили подъёмник.