Книга Гроза над Неаполем, страница 67 – Алексей Фирсов

Я отложила перо и потерла уставшие глаза. Оставалось последнее письмо. Самое важное. Самое опасное.

Письмо вице-канцлеру, Бриллиантовому князю Александру Борисовичу Куракину в Санкт-Петербург.

Мой злейший враг, человек, который много раз пытался уничтожить Василия Петровича, наверняка обрадуется известию о его смерти. Он попытается воспользоваться моим вдовьим статусом, чтобы наложить лапу на наши русские поместья или, того хуже, пришлет высочайший указ с требованием немедленно вернуться в Петербург, под надзор Императора Павла.

Я закрыла глаза, вызывая в памяти уроки мужа. «В политике, Анна, главное — заставить врага поверить, что твой шаг выгоден ему самому».

Я обмакнула перо в чернила.

«Ваше Светлость, князь Александр Борисович. Смерть нанесла мне удар, от которого я вряд ли когда-нибудь оправлюсь. Мой супруг, граф Василий Петрович Воронцов, предал свою душу Господу...»

Я писала письмо, достойное пера самого Талейрана. Я рисовала образ раздавленной, убитой горем женщины. Я просила князя, как «самого мудрого и великодушного сановника Империи», взять под свое покровительство бедную вдову.

А затем нанесла удар, завернутый в бархат.

«...Дабы не обременять более казну Государя Императора прошениями о пенсионе, мой покойный супруг предусмотрительно распорядился всеми нашими европейскими капиталами, переведя их в надежные банки Лондона под протекцию британских законов. Будучи совершенно лишена душевных и физических сил для возвращения в суровый климат Петербурга, я удаляюсь от всякой светской жизни. Я намерена провести остаток своих дней в уединении, молясь о здравии Государя и Вашей Светлости».

Шах и мат, Бриллиантовый князь.

Между строк было написано кристально ясно: мои деньги в Англии, законы Павла Первого на них не распространяются, а у меня на руках британские паспорта. Если вы оставите меня в покое — я исчезну с вашей политической арены и не буду вам мешать. Если попытаетесь достать — я неприкосновенна.

Я перечитала письмо. Ни единой угрозы. Лишь слезы слабой вдовы, сидящей на сундуках с миллионами ливров, недосягаемых для российской короны.

Я зажгла свечу от огнива. Достала из шкатулки Василия Петровича палочку черного, траурного сургуча. Капля за каплей, густая, как деготь, масса падала на плотные конверты. Я взяла личную печать графа — герб Воронцовых — и с силой вдавила ее в горячий сургуч на каждом из четырех писем.

Дверь кабинета тихо скрипнула. Вошел Жозеф. Он был одет в строгий черный костюм, а его лицо выражало глубокую, почтительную скорбь.

— Мадам? — тихо позвал он.

Я поднялась из-за стола, собирая запечатанные конверты.

— Жозеф, — мой голос прозвучал ровно, лишенный былых истеричных ноток. — Эти письма должны уйти сегодня же. Курьеру в Петербург заплатите втройне, чтобы он обогнал официальную дипломатическую почту. Письма в Вену и Польшу отправьте нашими личными, проверенными каналами.

Барон принял стопку конвертов, скользнув взглядом по адресатам и черным печатям. В его карих глазах мелькнуло понимание. Он понял, что только что произошло в этом кабинете.

— Ваша воля будет исполнена в точности, графиня, — он низко, по-военному поклонился мне, признавая во мне не просто жену своего покровителя, а нового главу семьи.

Когда Жозеф вышел, я подошла к высокому окну. На море начинался шторм. Свинцовые тучи закрыли солнце, а волны с глухим ревом бились о камни под нашей террасой.