Книга Гроза над Неаполем, страница 64 – Алексей Фирсов

Я стояла у открытой могилы, и мне казалось, что вместе с этим тяжелым гробом из красного дерева в неаполитанскую землю опускают меня саму. Мое сердце, мой мозг, моя способность дышать — всё осталось там, на остывшей груди Василия Петровича. Платье из тяжелого крепа, которое за ночь сшила Анабель, давило на плечи свинцовым грузом, но этот груз был ничтожен по сравнению с той черной, зияющей дырой, что образовалась у меня внутри. Я кусала губы в кровь под плотной вуалью, только чтобы не закричать, не броситься на эту свежую землю, забыв обо всех приличиях.

Рядом со мной стоял Жозеф. Он крепко, до побеления костяшек, сжимал мой локоть, и я чувствовала, как его самого бьет крупная дрожь. Сзади возвышался Архип. Наш суровый великан словно окаменел. Он смотрел в могилу немигающим взглядом, и по его изрезанному морщинами лицу текли слезы, которых он даже не пытался скрывать.

Священник монотонно читал латынь, ладан душил, а я думала лишь об одном: как мне просыпаться завтра? Как пить утренний кофе, не слыша стука его трости? Как жить в этом огромном, жестоком мире без моего старого гвардейца, без его всепонимающей улыбки и стального спокойствия?

Когда всё закончилось, я позволила себе лишь один судорожный вздох. Я выпрямила спину. Я была графиней Воронцовой. Его женой. Я должна была держать лицо, потому что именно этому он учил меня все эти годы.

На следующий день в гостиной нашей виллы собрались все те, кто составлял наш ближний круг. В комнате пахло старой бумагой, сургучом и удушливым запахом лилий. Присутствовал нотариус — сухой, педантичный итальянец.

Завещание было составлено еще в Лондоне, но граф предусмотрительно дополнил его здесь, в Неаполе. Когда нотариус начал монотонно зачитывать строки, голос Василия Петровича словно ожил в моей памяти, и у меня снова защемило сердце.

— «...Все мое движимое и недвижимое имущество, капиталы, размещенные в банках Лондона, Женевы и Неаполя, акции торговых компаний и права собственности, я завещаю моей любимой супруге, графине Анне Воронцовой, в полное и единоличное распоряжение», — эхом разнеслось по комнате.

Я сидела в кресле, сжав подлокотники так, что побелели пальцы. Суммы были колоссальными. Это было состояние, делавшее меня одной из богатейших женщин Европы. Но эти цифры казались мне сейчас золой. Я бы отдала всё это золото до последней монеты за один час разговора с ним на террасе.

— «...Исключением является дом в Неаполе по адресу Via San Biagio dei Librai 15— продолжил нотариус, и в гостиной повисла абсолютная тишина. — Сие владение я завещаю моему сыну-Архипу Васильевичу Воронцову.Пусть он будет собственником его.Так же завещаю Архипу Васильевичу Воронцову,моему сыну- сто тысяч ливров золотом,чтобы ни он ни его семья не имели нужды.....

Нотариус сделал паузу. Мало кто в этом зале знал истинную причину такого невероятного для екатерининского вельможи шага. Но я знала.

Архип не был просто камердинером. В его могучих жилах текла кровь Воронцовых. Он был сыном крепостной крестьянки, грехом молодости старого графа. Василий Петрович никогда не признавал его официально, связанный жестокими законами сословной чести, но всю жизнь держал при себе, сделав своей самой надежной, несокрушимой тенью. Архип знал, кто его отец, и служил ему с собачьей, абсолютной преданностью.