Книга Гроза над Неаполем, страница 63 – Алексей Фирсов

Он не ответил. Не дрогнули ресницы, не приподнялась широкая грудь.

Я замерла. Внутри меня словно оборвалась какая-то невидимая, туго натянутая струна.

Медленно, дрожащей рукой я потянулась к нему. Мои пальцы коснулись его плеча, затем скользнули к щеке.

Он был ледяным.

Этот страшный, окончательный холод смерти, который невозможно спутать ни с чем на свете.

— Нет... — выдохнула я, и этот звук показался мне чужим. — Нет, нет, нет... Василий!

Я бросилась к нему, схватила его за плечи, пытаясь растормошить, прижалась ухом к его груди, надеясь услышать хоть слабый, хоть самый тихий удар того сердца, которое еще вчера билось рядом с моим на террасе.

Тишина.

Мой внутренний кризис-менеджер, мой расчетливый аналитик из двадцать первого века — все они исчезли, стертые в порошок первобытным, всепоглощающим животным горем. Я была просто женщиной, у которой только что вырвали душу.

Он ушел. Мой старый гвардеец, мой гениальный дипломат, моя каменная стена. Ушел так же тихо и достойно, как жил — во сне, без мучений, без агонии, оставив мне на прощание вчерашний закат и слова абсолютной любви.

Я рухнула на его остывающую грудь и закричала. Это был крик, в котором растворились все мои знания истории, все мои планы и вся моя сила. Крик раненой птицы, потерявшей свое гнездо.

На мой крик в спальню ворвались перепуганная Настасья, а за ней Архип. Наш суровый смоленский великан остановился на пороге, побелел как полотно и медленно, тяжело опустился на колени прямо на мраморный пол, стянув с головы привычный парик.

Я не помню, как прошел этот день. Всё было как в густом, вязком тумане. Приезжали какие-то врачи, что-то говорили Жозефу о "внезапной остановке сердца", о "последствиях лондонской простуды", о "счастливой, безболезненной кончине".

Бьянка увела заплаканного Шарля на свою половину. Мальчик, уже слишком много раз терявший близких, тихо всхлипывал, понимая, что его высокий, строгий защитник с серебряной тростью больше никогда не войдет в библиотеку.

Вечером, когда все формальности были улажены и тело графа обрядили в его лучший, строгий сюртук, я осталась в спальне одна.

Я села в кресло у его кровати. Слезы больше не шли. Внутри образовалась звенящая, холодная пустота. Я смотрела на его спокойное, величественное даже в смерти лицо.

Он был прав. Вчера на террасе он прощался со мной. Он передал мне свое наследие. Он оставил мне спасенного короля Франции, колоссальные капиталы и ответственность за всех этих людей, которые теперь зависели только от меня.

Гигантский дуб, укрывавший нас своей кроной, рухнул. Теперь мне предстояло стать им.

Я медленно поднялась, подошла к кровати и в последний раз поцеловала его ледяной, высокий лоб.

— Я справлюсь, мой граф, — прошептала я в звенящей тишине комнаты, и мой голос, сорванный от слез, вновь обрел стальную, воронцовскую твердость. — Я уберегу их всех. Я клянусь вам. Спите спокойно.

Глава 31: Прощание с графом и последнее слово

Похороны графа Воронцова стали событием, о котором в Неаполе говорили еще долгие недели. Неаполитанская аристократия, кардинал Руффо, иностранные дипломаты — все пришли отдать дань уважения человеку, который умел дружить, интриговать и внушать трепет.

Но для меня вся эта пышная толпа слилась в одно безликое, жужжащее пятно.