Книга Пламя Парижа, страница 88 – Алексей Фирсов

Глава 51.Начало 1792 года: Вкус крови и горечь без сахара

Новый, тысяча семьсот девяносто второй год обрушился на Францию без милосердия, сразу показав свой жестокий оскал. Вместо праздничных надежд он принес с собой голод, страх и предчувствие большой европейской бойни.

Казалось бы, где Париж, а где далекие острова Карибского моря? Но в конце января до столицы докатились страшные вести с Сан-Доминго: там вспыхнуло небывалое по своей жестокости восстание рабов. Гаити пылало, плантации были уничтожены, и следствием этого колониального пожара стала мгновенная катастрофа в Париже.

Сахар и кофе исчезли с прилавков за считанные дни. То, что еще вчера было привычным утренним ритуалом, внезапно превратилось в недоступную роскошь. Цены взлетели до небес, а следом за ними взорвалось и терпение обозленного, измученного инфляцией народа. Двадцать третьего января улицы Парижа содрогнулись от продовольственных бунтов. Обезумевшие толпы, состоящие в основном из женщин и вооруженных пиками санкюлотов, начали громить бакалейные лавки, силой отбирая припрятанные запасы. Весь остаток зимы город лихорадило — крики грабителей и звон разбитых витрин стали привычным саундтреком наших бессонных ночей.

Но власть Собрания отвечала на хаос лишь новыми запретами.

— Мы оказались в мышеловке, Анна, — мрачно констатировал Василий Петрович за завтраком в первый день февраля, откладывая свежую прессу. — С сегодняшнего дня никто не имеет права перемещаться по стране без специального внутреннего паспорта.

Я поежилась, представив, как закрываются невидимые двери. Выбраться из Франции становилось все труднее, а для беглых аристократов это означало верную смерть. Тем более что девятого февраля Собрание, окончательно перестав играть в законность, выпустило декрет о полной конфискации собственности всех эмигрантов в пользу нации. Те, кто бежал от расправы, теперь лишались всего.

А из-за рубежа уже доносился лязг оружия. Седьмого февраля Австрия и Пруссия подписали в Берлине военную конвенцию. Европа официально объединилась, чтобы вторгнуться во Францию и защитить монархию. Война из страшной сказки превратилась в неминуемую реальность.

На этом фоне нервы у всех были натянуты до предела. В конце февраля в наш особняк зашел Жозеф. Он рухнул в кресло в кабинете графа, даже не сняв перепачканного грязью мундира. Лицо капитана Национальной гвардии осунулось, побледнело и казалось маской, вылепленной из серого воска. От него пахло пороховой гарью и застарелым потом.

Он долго молчал, уставившись в одну точку, пока я не налила ему бокал неразбавленного вина. Жозеф выпил его залпом, словно воду.

— Что стряслось, мой друг? — тихо спросил Василий Петрович.

Жозеф поднял на нас пустые, измученные глаза. — Бунты из-за зерна. Они вспыхивают повсюду. Вчера на севере, в Бетюне, толпа пыталась разграбить обозы с хлебом. Армия сошлась с народом в рукопашную... А сегодня мою роту бросили усмирять предместья. Они требовали хлеба, Ваше сиятельство. Женщины, старики, злые мужики с топорами. Они кричали, что мы защищаем спекулянтов. Они начали швырять в нас камни...

Голос Жозефа сорвался. Он сжал пустой бокал так, что побелели костяшки пальцев.

— Я приказал стрелять, — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Что поделать... Приказ есть приказ. Мы дали залп. Я видел, как падали люди, которых я клялся защищать.