Книга Пламя Парижа, страница 85 – Алексей Фирсов

Я слушала его легкую, искрометную болтовню, удивляясь тому, как уживаются в парижанах эта беспечность и близость катастрофы. Они обсуждали фасоны шляпок и любовные интриги депутатов прямо на пороге бездны.

Через неделю изнурительных сеансов работа была завершена. Граф вошел в мастерскую, чтобы оценить результат, и замер в восхищении.

— Потрясающе! — искренне воскликнул Василий Петрович, approaching to the easel. — Это шедевр, сударь. Какая пластика, какая глубина!

Я подошла ближе и удивленно приподняла брови. Художник почему-то изобразил меня не в интерьере нашей гостиной, а на фоне дикого, густого леса и туманных, величественных гор. В этом портрете не было ничего от слащавой, пудреной манерности эпохи Людовика XV. Силуэт был строгим, почти античным, а природа на заднем плане дышала романтической свободой и первозданной мощью. Пожалуй, в этом фоне отразилась моя тоска по покою и неаполитанским далям, о которых я так часто думала во время сеансов.

— Рад, что угодил вашему сиятельству, — кудрявый мастер изящно раскланялся, принимая кошелек с золотыми монетами.

Пока муж провожал гостя и отдавал распоряжения слугам бережно вывесить холст в гостиной, я подошла к картине вплотную. В самом углу, на фоне нарисованного замшелого камня, красовалась четкая, размашистая подпись мастера: David.

В моей голове словно разорвалась петарда. Холод прошил меня от макушки до пят.

«Давид?! — мысленно вскрикнула я, едва сдерживая дрожь. — Тот самый Жак-Луи Давид?!»

Я во все глаза смотрела на картину, и перед моим внутренним взором из глубин памяти двадцатого века начали всплывать страшные и великие образы. Тот самый Давид, который написал «Клятву Горациев» и «Смерть Сократа». Тот самый Давид, который уже совсем скоро станет ярым якобинцем, близким другом Робеспьера и Марата. Человек, который проголосует за казнь короля, возглавит революционный Террор в искусстве и станет режиссером кровавых массовых празднеств на площади Революции. Тот, кто сделает быстрый, безжалостный карандашный набросок бледной Марии-Антуанетты, сидящей в телеге по пути к гильотине... А потом, выжив в термидорианском перевороте, станет придворным живописцем Наполеона и увековечит его коронацию.

Я подошла к окну, за которым кузнецы заканчивали приваривать железные решетки. Человек, который только что весело болтал со мной о парижских сплетнях и кудрями которого я мысленно восхищалась, был одним из будущих титанов и палачей этой революции. История не просто стучалась в наши двери — она заходила в наш дом, пила наше вино и писала мои портреты. И от этого осознания решетки на окнах особняка показались мне слишком тонкими и ненадежными.

Глава49.

Вести из Петербурга и звонкое серебро

В один из таких промозглых дней дипломатическая почта принесла мне настоящий подарок — пухлую, перевязанную лентой пачку писем из России от Амалии. Я закрылась в своей спальне и жадно вчитывалась в листы, исписанные ее летящим, бисерным почерком.

Письма пахли дорогими духами и безмятежностью. Петербург жил своей блестящей, безопасной жизнью, бесконечно далекой от парижских баррикад и ночных перестрелок. Амалия со свойственной ей живостью пересказывала столичные сплетни: Зимний дворец гудел, обсуждая нового фаворита государыни, молодого и амбициозного Платона Зубова, чья звезда стремительно взошла после смерти Потёмкина. Но главной новостью стало другое — в самом конце длинного послания Амалия с восторгом и девичьим трепетом сообщала, что ей сделал официальное предложение блестящий кавалер, граф Апраксин.