Книга Пламя Парижа, страница 89 – Алексей Фирсов

Жозеф закрыл лицо руками.

— Я офицер, я должен поддерживать порядок. Но стрелять в голодных женщин... Но все это кончится плохо, Ваше сиятельство. Мы тонем в крови, и это только начало.

Я смотрела на согбенную фигуру юноши, чья юная жена сейчас баюкала дочь под мирным неаполитанским солнцем, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Революция, обещавшая свободу и равенство, окончательно превратилась в чудовище, пожирающее собственных детей и заставляющее хороших людей совершать непоправимое. И спастись от этого чудовища было уже почти невозможно.

глава 52.Дефицит, расставания и новые тайны

Голодные бунты и пустые прилавки заставили нас приспосабливаться к новым, пугающим реалиям. В то время как на улицах Парижа из-за горсти кофе могли проломить голову, кладовые нашего особняка постепенно пополнялись дефицитными товарами. Через одного знакомого депутата, месье Трюбо — человека изворотливого, обладающего нужными связями и не обремененного лишними принципами, — мне удалось сделать внушительные запасы. Теперь в наших подвалах хранились мешки с настоящим колониальным сахаром и кофейными зернами. В эпоху, когда бумажные деньги стремительно превращались в мусор, эти запасы гарантировали и сытость, и лояльность наших слуг.

Вскоре наш особняк покинул Мишель. Наш учтивый «конюх» с руками музыканта так и не поехал в Неаполь, как мы с ним мечтали той осенью. Ночью за ним прибыл надежный курьер, чтобы тайно вывезти юношу в Швейцарию — один из немногих оставшихся безопасных маршрутов для тех, за кем охотились радикалы.

Швейцарский канал вообще стал для нас спасательным кругом. Именно через швейцарского посланника, с которым мой муж водил давнюю дружбу, Василий Петрович теперь наладил почту. Мы снова могли тайно пересылать и получать письма из России, минуя жадную перлюстрацию новых революционных комитетов.

Но самым горьким событием тех дней для меня стал уход Прасковьи. Моя верная русская горничная, которая была со мной рядом в самые тяжелые и радостные моменты, однажды вечером вошла в мою спальню, робко теребя край передника. Заливаясь густым румянцем, она призналась, что полюбила французского лейтенанта и тот зовет ее с собой к месту новой службы, на юг.

— Отпустите, барыня... — она всхлипнула и попыталась упасть в ноги. — Жить без него не могу. Венчаться хотим, а потом сразу в Марсель отбываем.

У меня сжалось сердце. Отпускать ее в этот хаос, в чужую страну, готовящуюся к войне, было страшно, но удерживать силой — невыносимо жестоко. Я удержала ее за плечи, крепко обняла и дала свое благословение, снабдив на прощание щедрым приданым — звонким серебром, которое сейчас ценилось превыше всего. Прощание было долгим и слезным. Когда экипаж увез Прасковью навстречу ее новой, тревожной судьбе, я почувствовала себя так, словно лишилась последней частички домашнего, русского уюта.

Мое одиночество, впрочем, длилось недолго. Уже на следующий день Василий Петрович привел в мои покои новую прислугу.

Это была тихая, пугливая француженка по имени Анабель. На вид ей было не больше восемнадцати. Худенькая, почти прозрачная, с тяжелой копной пепельно-белокурых волос и огромными, испуганными глазами, она совершенно не походила на крестьянку или горожанку. Ее тонкие запястья, изящная линия шеи и то, как она держала спину, выдавали породу, которую не скроешь под простым платьем горничной. Было совершенно очевидно: перед нами еще одна аристократка, спасающаяся от гильотины под видом прислуги.