Книга Пламя Парижа, страница 36 – Алексей Фирсов

Урок, полученный мной в грязных переулках Сент-Антуанского предместья, был усвоен намертво. Синяки на моих коленях еще не сошли, а разорванный лиф платья, который Прасковья с ужасом сожгла в камине, навсегда стал для меня символом того, что правила игры изменились окончательно. Париж больше не был городом света и моды. Он стал зоной боевых действий.

На следующее утро после марша бешенных парижских баб я спустилась на половину прислуги.

Мой внутренний кризис-менеджер из двадцать первого века полностью взял управление на себя. Я велела собрать на кухне всю женскую прислугу: Прасковью и также нанятых во Франции горничных, кухарок и прачек.

Женщины выстроились передо мной, нервно переминаясь с ноги на ногу. Они уже слышали от Архипа о вчерашнем нападении, и в их глазах читался неподдельный испуг.

— Слушайте меня внимательно, — мой голос прозвучал сухо, жестко и не терпел ни малейших возражений. — С этой минуты особняк переходит на осадное положение. Я категорически запрещаю любой из вас выходить за ворота дома. Никаких прогулок, никаких походов на рынок, никаких визитов к родственникам или походов в церковь. Ворота будут заперты на засовы, и ключ будет находиться только у Архипа Васильевича.

По рядам француженок пробежал тревожный ропоток. Юная Люсиль, всегда следившая за моим гардеробом, робко подняла руку.

— Но, мадам графиня... — неуверенно пролепетала она. — А как же покупки? Зеленщик не привез шпинат, а булочник с улицы Сент-Оноре... Как же мы будем подавать утренний шоколад без свежих, хрустящих багетов и бриошей? Граф так их любит...

Я смерила ее таким ледяным взглядом, что Люсиль мгновенно осеклась и вжала голову в плечи.

— Без свежих багетов, Люсиль, мы как-нибудь проживем. А вот без голов на плечах — вряд ли, — отрезала я. — Вы не понимаете, что творится за нашими стенами. Для толпы, которая сейчас бродит по Парижу, ваш чистый белый передник и кружевной чепец — это красная тряпка. Вы служите у русских аристократов, и для них вы — такие же враги нации, как и мы. Если вас поймают в переулке, вас растерзают просто за то, что от вас пахнет мылом, а не помоями.

Француженки побледнели. Прасковья же, привыкшая доверять мне безоговорочно, лишь сурово кивнула, скрестив руки на пышной груди, и зыркнула на товарок, призывая их к молчанию.

Закончив инструктаж, я в сопровождении Архипа спустилась в наши обширные кладовые, чтобы лично провести аудит припасов.

К счастью, инстинкты Василия Петровича, пережившего не одну военную кампанию, и хозяйственная хватка нашего камердинера сделали свое дело. Погреба были забиты под завязку. С потолка свисали целые гроздья копченых окороков и сыровяленых колбас, привезенных еще из Германии и Фландрии. На деревянных полках громоздились тяжелые, как жернова, головки твердого сыра, способного храниться месяцами. В дальнем углу стояли пузатые бочонки с солониной, мешки с мукой, крупами и сахаром, а винный погреб ломился от запасов превосходного бордо и бургундского.

— Голодной смертью не помрем, матушка-графиня, — басовито констатировал Архип, освещая свечой наши богатства. — Мяса и сыра на полгода хватит, если с умом расходовать. А хлеб девки сами напекут из того, что есть.

— Отлично, Архип Васильевич. Прикажите мужчинам забаррикадировать черные ходы и держите ружья заряженными, — кивнула я, чувствуя легкое облегчение. Мы сидели в укрепленном бункере с полной автономностью.