Книга Пламя Парижа, страница 105 – Алексей Фирсов

— Это триумф человеколюбия, господа! — вещал доктор, обводя восторженным взглядом изысканное собрание. — Никаких нетрезвых палачей с тупыми топорами, никакой долгой агонии и средневековых пыток на колесе. Тяжелое, скошенное лезвие падает с математической точностью и неотвратимостью закона гравитации. Преступник ничего не успеет ощутить. Мгновенная смерть! Изящный механизм, достойный нашего просвещенного века!

И ему аплодировали. О, как ему тогда аплодировали! Блестящие маркизы, утонченные философы, нежные дамы в шуршащих шелках восхищались этим «гуманным» изобретением. Они цокали языками, хвалили милосердие доктора и поднимали бокалы за научный прогресс, который наконец-то избавит человечество от варварской жестокости.

А теперь?

Я посмотрела на закопченный потолок нашей убогой каморки на Монмартре, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Какая чудовищная, дьявольская ирония судьбы. Теперь это «гуманное» изобретение, выкрашенное в красный цвет, стояло на площади и методично, с холодным лязгом отрубало головы тем самым людям, которые восторженно хлопали в ладоши в салоне Талейрана.

Просвещенный век, мечтавший о милосердии, обернулся механизированной бойней. Машина доктора Гильотена стала слепым и безжалостным идолом новой власти, идолом, который не различал правых и виноватых, аристократов и санкюлотов, мужчин и женщин. Ей требовалось лишь одно — бесперебойная работа. И судя по сегодняшним новостям от Василия Петровича, этот механизм только что начал свой бесконечный, кровавый пир.

Наступление осени не принесло Парижу ни желанной прохлады, ни успокоения. Напротив, сентябрь тысяча семьсот девяносто второго года выдался душным, липким и насквозь пропитанным запахом крови.

Каждое утро Василий Петрович, надвинув шляпу поглубже на глаза, уходил в город и возвращался со стопкой свежих газет. Раньше мы обсуждали новости вслух, спорили, строили прогнозы. Но теперь в нашей ветхой пекарне на Монмартре воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Мы с мужем сидели за грубым деревянным столом и читали прессу молча, лишь изредка обмениваясь потрясенными взглядами.

Мы не читали вслух ради Анабель. Девушка и без того находилась на грани помешательства. Она вздрагивала от шороха мыши в углу, а дальний звон колокола заставлял ее бледнеть и закрывать уши руками. Если бы она услышала то, о чем кричали газетные заголовки в те дни, ее рассудок мог бы окончательно помутиться.

А новости были поистине апокалиптическими. Второе сентября принесло весть о том, что крепость Верден сдалась войскам герцога Брауншвейгского без единого выстрела. Путь на Париж для прусско-австрийской армии был практически открыт.

Известие о падении Вердена вызвало в столице приступ массовой паранойи. Дантон и Коммуна, панически боясь удара в спину от роялистов, издали чудовищный, немыслимый приказ. Я водила пальцем по строчкам газеты, и буквы плыли перед глазами от слез ужаса. С второго по седьмое сентября в парижских тюрьмах развернулась невиданная бойня.

Вооруженные толпы санкюлотов и марсельцев врывались в камеры и безжалостно убивали заключенных. Газеты приводили сухую, дьявольскую статистику: от тысячи четырехсот до двух тысяч растерзанных человек. И ради чего? Политическими заключенными из них было едва ли пять процентов. Шесть процентов составляли уцелевшие швейцарские гвардейцы. Подавляющее большинство убитых оказались обычными уголовниками, бродягами или должниками.