Книга Пламя Парижа, страница 107 – Алексей Фирсов

Победа при Вальми сняла прямую угрозу захвата столицы, но для нас это означало лишь одно: Коммуна и радикалы теперь почувствуют себя абсолютно неуязвимыми.

В тот же день, двадцатого сентября, пока на фронте гремели пушки, в Париже произошло событие, навсегда изменившее лицо страны. Новоизбранный Национальный конвент провел свою первую сессию. Заседания проходили за закрытыми дверями в Манежном зале — бывшей школе верховой езды при дворце Тюильри.

Василий Петрович, которому удалось раздобыть списки нового состава Конвента, вечером разложил бумаги на нашем грубом столе, освещенном огарком свечи.

— Посмотрите на этот расклад, Анна, — он указал пальцем на колонки фамилий. — Собрание мертво, да здравствует Конвент.

Общее число депутатов Конвента: 749 человек.

Радикальное ядро: 113 отъявленных якобинцев.

— Они заняли самые высокие, верхние скамьи в зале Манежа, — мрачно пояснил муж. — Теперь их открыто называют «Горой», а самих депутатов — «монтаньярами». И поверь мне, эта политическая Гора вскоре обрушится на Францию камнепадом, который сметет всех несогласных.

Долго ждать не пришлось. Уже двадцать второго сентября Конвент сделал свой главный, исторический шаг — официально провозгласил отмену королевской власти и учредил Первую Французскую республику. Многовековая монархия была стерта росчерком пера.

Мышеловка захлопнулась

Вдохновленная политическими переменами и победой при Вальми, республиканская армия перешла в стремительное наступление. Двадцать девятого сентября до нас докатились вести о том, что французские войска триумфально заняли Ниццу, а затем и часть Савойи. Война разгоралась с новой силой, расползаясь за пределы Франции.

Вечером того же дня Василий Петрович вернулся с очередной вылазки в город. Он не принес ни газет, ни хлеба. Его лицо было серым от усталости, а в глазах застыла ледяная безысходность. Он тяжело опустился на скрипучую табуретку и долго молчал, глядя, как Анабель убирает со стола глиняные миски после скромного ужина.

Я подошла к мужу и положила руки ему на плечи, чувствуя, как они напряжены.

— Что случилось, Василий? — тихо спросила я.

Граф накрыл мою ладонь своей и с горечью произнес: — Мы отрезаны, Анна. Окончательно и бесповоротно.

Он поднял на меня потемневший, измученный взгляд. — Я обошел сегодня все мыслимые тайные каналы. Контрабандисты отказываются брать пассажиров даже за золото — на заставах стоят патрули из фанатиков, которые стреляют без предупреждения. Дипломатические связи разорваны. И самое страшное... почта из Швейцарии перестала приходить. Наш последний канал связи с Россией и внешним миром мертв. Ни писем от Амалии, ни вестей о Шарле и Бьянке мы больше не получим.

В повисшей тишине было слышно только, как в очаге трещат догорающие поленья, да где-то в углу скребется мышь.

— Выехать никак невозможно, — голос дипломата, привыкшего решать судьбы целых государств, теперь звучал глухо и обреченно. — Любая попытка покинуть Париж сейчас — это верная смерть на первой же заставе.

Василий Петрович обвел взглядом нашу сырую, темную пекарню, задержав взгляд на сжавшейся от страха Анабель и на Жозефе, молча протиравшем саблю в углу.

— Нам остается только одно, моя дорогая, — шепотом закончил граф. — Затаиться. Забиться в самую глубокую щель, стать невидимыми, сидеть тише воды и ниже травы. Мы должны жить как мышки под полом и просто ждать. Ждать, пока в этой стене не появится хоть малейшая брешь.