Книга Пламя Парижа, страница 103 – Алексей Фирсов

Сборы заняли меньше минуты. Спрятав тяжелый английский пистолет под плащ, я крепко взяла Анабель за ледяную руку.

Мы вышли из душной мансарды и спустились по скрипучей черной лестнице в сгущающиеся сумерки. Париж встретил нас запахом пороховой гари, паленой шерсти и тревожным, многоголосым гулом. Василий Петрович и Жозеф шли на полшага впереди, грубо надвинув шляпы на глаза, нарочито развязно чеканя шаг.

Их синие мундиры, которые еще вчера были символом порядка, а сегодня стали символом террора Коммуны, теперь служили нам единственным надежным щитом.

Путь на северный холм казался бесконечным. Мы пробирались сквозь беснующиеся толпы, миновали костры, вокруг которых танцевали санкюлоты с насаженными на пики обрывками швейцарских мундиров. И каждый раз, когда кто-то из толпы бросал на нас подозрительный взгляд, синие мундиры и грубый окрик Жозефа магическим образом заставляли эти взгляды скользить мимо. В новом, перевернутом с ног на голову мире, где преступники стали законом, лучшей маскировкой было слиться с их рядами.

Жизнь на Монмартре оказалась суровым испытанием, не имеющим ничего общего с нашим прошлым блестящим бытом. Старая заброшенная пекарня, где приютил нас знакомый Жозефа, пропахла мышами, сыростью и застарелой мучной пылью. Но ее толстые стены и глухой двор, спрятанный в лабиринте кривых улочек, дарили нам хрупкую иллюзию безопасности.

Здесь царили свои, первобытные законы. В этом я убедилась на собственном горьком опыте, когда однажды утром, накинув самый неприметный плащ, рискнула выйти в местную лавку за зеленью и сыром. На обратном пути, в узком проулке между покосившимися заборами, мне преградили дорогу трое. Оборванные, с грязными, недобрыми лицами, они не были похожи на идейных санкюлотов — обычные уличные стервятники, почувствовавшие легкую добычу.

— Эй, гражданочка, — осклабился один из них, поигрывая длинным ножом. — Негоже настоящим патриотам голодать, пока ты полные корзины таскаешь. Делиться надо.

Он шагнул ко мне, протягивая грязную руку. Мое сердце забилось где-то в горле, но рука, спрятанная в складках плаща, не дрогнула. Я резко выхватила тяжелый английский пистолет, взвела курок и направила дуло прямо в грудь вожаку. Громкий щелчок механизма в тесном переулке прозвучал как удар хлыста.

Грабитель побледнел и отшатнулся. В их глазах вспыхнул первобытный страх перед холодным вороненым металлом. Не сказав больше ни слова, они бросились наутек, растворившись в подворотнях.

Когда я вернулась в пекарню, бледная, но живая, Василий Петрович пришел в неописуемую ярость — не на меня, а на самого себя за то, что отпустил. С того дня порядок был изменен раз и навсегда. За продуктами и новостями в город теперь ходил только граф, пряча лицо под широким капюшоном, а Жозеф, вооруженный двумя саблями и пистолетами, неотлучно охранял нас с Анабель.

А новости, которые муж приносил с городских улиц, становились все мрачнее. Париж стремительно погружался в пучину диктатуры.

Новое правительство теперь возглавлял Жорж Дантон, занявший пост министра юстиции. По его указке муниципалитеты получили неограниченное право арестовывать любых «подозреваемых во враждебности революции», а все роялистские газеты были запрещены. Свобода слова умерла, уступив место свободе доноса.