Книга Графиня Воронцова, страница 46 – Алексей Фирсов

Длинные, сухие пальцы графа медленно и ласково перебирали мои растрепанные волосы, рассыпавшиеся по подушке. Вдруг его рука замерла. Василий Петрович глубоко вздохнул, и в этом вздохе мне послышалась какая-то непривычная, затаенная грусть.

— Милая Аннушка, я давно хочу тебе сказать... — тихо произнес он. Его обычно ироничный, светский баритон сейчас звучал непривычно мягко, обнаженно и серьезно.

Я чуть приподнялась на локте, заглядывая в его лицо. В полумраке спальни его серые глаза, лишенные привычного прищура лорнета, смотрели на меня с бесконечной, щемящей нежностью.

— Да, — негромко отозвалась я, предчувствуя, что мы подошли к какому-то важному Рубикону.

Василий Петрович повернул голову к окну, поймав лицом прохладный вздох морского ветра, словно собираясь с мыслями, а затем снова перевел взгляд на меня.

— Я знаю о всех твоих мужчинах, что были в Петербурге.

Внутри меня на секунду сработал старый шпионский рефлекс — сердце пропустило удар, а мозг попаданки лихорадочно замигал красным сигналом: «Утечка информации! Разоблачение!» Он знал. Знал про трусливого нарцисса Куракина, знал про английского посла Джеймса Гарриса, с которым у нас была катарсическая прощальная ночь на Английской набережной... Для мужа из восемнадцатого века такое признание обычно заканчивалось либо монастырем для жены, либо дуэлью. Но Воронцов не был обычным мужем. Он был старым дипломатом, который видел изнанку Зимнего дворца еще тогда, когда Екатерина Великая была скромной фике.

Я перевела дыхание, усмиряя панику, и ответила с той честностью, которую этот человек заслуживал больше всего на свете:

— Их больше нет.

— И это я знаю... — Василий Петрович грустно улыбнулся, и его рука снова легла на мое плечо, успокаивающе поглаживая кожу. — Ты умная девочка, Анна. Ты переросла их всех еще до того, как надела мое кольцо. Но я реалист, душа моя. Я смотрю в зеркало и не строю иллюзий. Я старею, а ты взрослеешь. Твоя молодость сейчас в самом сочном, буйном цвету, а мой век неумолимо клонится к закату. Настанет день, когда я физически не смогу дать тебе того молодого пыла, которого требует твоя природа.

Он замолчал, и тишина в спальне стала настолько звенящей, что было слышно, как шуршит сухая листва бугенвиллий на террасе. Граф перехватил мою руку, бережно сжал мои пальцы в своей теплой ладони и договорил то, что, должно быть, долго вынашивал в своей гордой аристократической душе:

— Когда ты найдешь молодого любовника — просто скажи мне.

Я замерла, пораженная его словами до глубины души. Мой прагматичный разум жительницы двадцать первого века, повидавший немало психологических тренингов и семейных драм, сейчас просто аплодировал этому шестидесятилетнему графу. Какая невероятная, запредельная для его эпохи внутренняя свобода! Какое колоссальное мужское достоинство, лишенное дурацкого, собственнического эгоизма! Он не угрожал, не ставил условий, не собирался запирать меня в четырех стенах. Он любил меня настолько сильно и честно, что был готов дать мне свободу, если она мне понадобится.

Я медленно опустилась обратно на его грудь, обняла его за шею и крепко, до боли прижалась к нему всем телом. Волна острой, щемящей нежности захлестнула меня с головой.

— Василий Петрович, — тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью заговорила я, утыкаясь носом в его плечо. — Вы недооцениваете женщин с... аналитическим складом ума. Мне не нужен «молодой пыл». Я сыта им по горло. Молодой пыл Куракина обернулся банальной трусостью при первом же политическом сквозняке. Молодой пыл этого века — это эгоизм, дуэли ради тщеславия и пустые клятвы, которые забываются у юбки первой же актрисы.