Книга Графиня Воронцова, страница 43 – Алексей Фирсов

Я чуть прикусила губу, сдерживая ироничную улыбку, и посмотрела на антиквара, который продолжал изливаться соловьем о «величии древней Империи».

— Скажите, синьор, — ласково начала я на безупречном французском. — А император Юлий Цезарь, когда чеканил этот денарий, уже знал, что в восемнадцатом веке мастера будут использовать штампы с винтовым прессом конструкции Бальдассаре Перуцци? Посмотрите на этот идеальный, центрированный кант. Древние римляне били молотом вручную, монеты всегда были кривыми. А у вашего «Цезаря» идеальный круг. И профиль... Ах, этот нос! Он так похож на нос местного кардинала, вам не кажется?

Слащавая улыбка торговца замерла, превратившись в уродливую гримасу. Он испуганно перевел взгляд с меня на монету.

Василий Петрович, мгновенно уловив суть моего разоблачения, взял другую монету, взвесил её на ладони и с презрением бросил обратно на стол. Звук был глухим — свинец с тонким напылением золота, а вовсе не чистый ауреус.

— Поганая работа, сударь, — ледяным тоном произнес граф, опустив лорнет. — Вы попытались продать мне фальшивку из дешевого сплава по цене античного золота. В Петербурге за такое бьют батогами на площади, а в Риме, насколько мне известно, Папа Пий VI весьма строго относится к тем, кто подрывает доверие иностранных гостей. Анна, душа моя, вы просто сокровище. Ваш аналитический ум сберег нам сегодня добрую сотню золотых червонцев.

Антиквар упал на колени, лепеча оправдания, но мы уже не слушали. Мы покинули лавку, оставив мошенника наедине с его свинцовым «Цезарем». Мой авторитет в глазах мужа взлетел до небес — он окончательно убедился, что женился не просто на красивой фрейлине, а на полноценном и крайне полезном партнере.

И, наконец, в апреле мы добрались до Неаполя.

Это был апофеоз нашей итальянской весны. Неаполь бурлил, кричал, пел и жил на таких высоких скоростях, что у меня захватывало дух. На фоне ослепительно синего Неаполитанского залива возвышался грозный конус Везувия, из кратера которого лениво поднималась тонкая струйка белого дыма.

Мы сняли роскошную виллу на склоне холма, утопающую в цветущих бугенвиллиях. Вечера мы проводили на открытой террасе. Я сидела в плетеном кресле, потягивая ледяное, терпкое местное вино Лакрима Кристи, и слушала, как снизу, из порта, доносятся звуки мандолин и страстные неаполитанские песни.

Василий Петрович, расслабленный и загорелый, сидел напротив, раскуривая трубку. В Италии он словно сбросил с плеч добрый десяток лет. Его глаза довольно блестели, когда он смотрел на меня.

Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие запахом моря и хвои пиний.

Господи, как же я была счастлива. Далеко на севере остался ледяной, промозглый Петербург с его змеиным двором, паранойей Павла и интригами Потёмкина. Далеко позади остался Париж, танцующий на пороховой бочке своей грядущей революции.

Здесь, в цветущей весенней Италии, под боком у дремлющего вулкана, я впервые за всю свою сумасшедшую историю попаданки чувствовала себя абсолютно свободной. Мой фиктивный, расчетливый брак обернулся самым надежным и теплым союзом, о котором можно было мечтать. Калейдоскоп итальянских впечатлений, разбавленный флорентийским мошенничеством, венецианскими брави и римскими фальшивками, сложился в идеальный, безупречный узор моей новой жизни.