Книга Графиня Воронцова, страница 33 – Алексей Фирсов

Театр был настоящей религией Парижа. Главным культурным событием сезона считалось посещение Комеди Франсез. Именно в этом, 1778 году, французская столица стала свидетельницей невероятного триумфа Вольтера. И хотя великий старец ушел из жизни несколько месяцев назад, поход в театр, чтобы прикоснуться к легенде и посмотреть пьесы, на которых еще витал дух его недавнего присутствия, оставался абсолютным, непререкаемым трендом. Ложи бронировались на недели вперед.

Но если Вольтер царил на сцене, то в умах аристократии безраздельно властвовал другой философ — Жан-Жак Руссо.

Это было поистине комичное зрелище для моего прагматичного ума из двадцать первого века. Мы собирались в роскошных, залитых светом тысячесвечовых люстр салонах. Дамы в шелках, стоимостью в годовой бюджет небольшой деревни, играли пасторальные мелодии на клавесине, читали друг другу возвышенные стихи и с придыханием обсуждали идеи Руссо о «возврате к природе» и естественной простоте. Никто из этих «любителей природы», разумеется, не согласился бы прожить в деревне без армии слуг и дня, но рассуждать об этом было невероятно модно.

Особенно нелепо эта философия простоты смотрелась на фоне наших причесок.

К зиме мода на «пуфы» достигла своего гротескного пика. Каркасные прически парижских модниц, и мои в том числе, теперь возвышались на семьдесят сантиметров, а то и выше! Бедным парикмахерам приходилось вставать на табуретки, чтобы закрепить на самом верху этого сооружения композицию из лент, цветов, корзин с фруктами или даже миниатюрных кораблей с парусами. Мои шеи и спина постоянно ныли от тяжести.

Каждая дневная прогулка в парке Тюильри или Люксембургском саду превращалась в грандиозное дефиле. Мы чинно прохаживались по аллеям, демонстрируя друг другу шедевры Розы Бертен, едва удерживая равновесие под тяжестью своих причесок, и благосклонно кивали знакомым.

Однако вечерний досуг Парижа был куда более разнообразным и демократичным. Когда аристократам наскучивали возвышенные беседы, они устремлялись на бульвары.

Мы с Василием Петровичем часто инкогнито, скрыв лица за бархатными полумасками, посещали открытые кафе и народные ярмарки. Там, среди балаганов, жонглеров и глотателей огня, кипела настоящая жизнь. В воздухе пахло жареными каштанами и горячим вином. Прямо на площадях устраивались танцы, и мы с мужем, забыв о статусе, с удовольствием отплясывали веселые котильоны под звуки скрипок, а небо над нашими головами то и дело расцветало огнями пышных фейерверков. В эти моменты старый граф смеялся как мальчишка, а я чувствовала себя абсолютно, безоговорочно счастливой.

Но как только часы пробивали полночь, наступало время главной, самой темной и азартной страсти Парижа — карточных игр.

В закрытых комнатах роскошных особняков, в густом дыму дорогих сигар и приглушенном свете свечей, аристократия проводила долгие часы за игрой в фараон, брелан, пикет и ломбер. Ставки здесь делались поистине астрономические.

Я часто сидела позади кресла своего мужа, наблюдая за игрой. Василий Петрович играл мастерски: холодно, расчетливо и всегда вовремя останавливался. Но многие другие теряли головы. За одну ночь за зеленым сукном проигрывались родовые замки, фамильные бриллианты и целые состояния. Я видела, как молодые виконты бледнели, как мел, сбрасывая последние карты, и понимала, что эта безумная страсть к риску и драме — еще один симптом тяжело больного общества, спешащего насладиться жизнью перед неминуемой катастрофой.