Книга Графиня Воронцова, страница 28 – Алексей Фирсов

Театр был взят штурмом.

Когда мы с Василием Петровичем прибыли к парадному подъезду, наша карета едва смогла пробиться сквозь плотную толпу экипажей. Аншлаг был не просто полным — он был историческим. Люди стояли в проходах, сидели на ступеньках, дамы падали в обмороки от духоты и тесноты, но никто не желал покидать зал. Воздух был густым от ароматов дорогих духов, пудры и наэлектризованного ожидания скандала.

Мы заняли места в роскошной ложе бельэтажа. Я смотрела вниз, на бурлящий партер, и чувствовала себя зрителем, который смотрит на веселящихся пассажиров «Титаника» за час до столкновения с айсбергом. Весь цвет Сен-Жерменского предместья, принцы крови, герцоги и фрейлины собрались здесь, сверкая бриллиантами и шелками.

Занавес поднялся. С первых же реплик зал начал взрываться хохотом.

Бомарше не просто шутил — он препарировал общество. Каждая реплика хитроумного слуги Фигаро была метким выстрелом в самые основы сословного строя. Когда со сцены прозвучал знаменитый монолог, обращенный к графу Альмавиве: «Вы дали себе труд родиться, только и всего!» — театр едва не рухнул от оваций.

И самое поразительное заключалось в том, что громче всех аплодировали и хохотали сами аристократы. Они хлопали дерзости, которая была направлена прямо против них самих. Они упивались собственным вольнодумством, играли в просвещенность, совершенно не понимая, что этот смех — звук пилы, подрезающей ветку, на которой они так уютно устроились.

Я обмахивалась веером из страусиных перьев, чувствуя, как по спине ползет холодный пот, несмотря на духоту в ложе. Мой мозг, помнящий уроки истории из двадцать первого века, кричал: «Глупцы! Вы же аплодируете своей собственной гильотине!»

Василий Петрович, сидевший рядом со мной, не разделял всеобщего бурного восторга. В отличие от легкомысленной французской знати, мой муж был тертым русским политиком, пережившим несколько дворцовых переворотов. Он опирался подбородком на серебряный набалдашник своей трости и мрачно смотрел на сцену.

— Бомарше смеется над аристократией, — со вздохом сказал граф, наклонившись ко мне, чтобы перекрыть шум очередного взрыва хохота в зале. — И мы, как последние идиоты, платим ему за то, чтобы он публично хлестал нас по щекам.

Я медленно сложила веер. В этот момент граница между мной — попаданкой Алисой, и графиней Анной Воронцовой — стерлась окончательно.

— Времена меняются, Василий Петрович, — тихо, но твердо ответила я, глядя прямо на смеющуюся, блистательную толпу. — Это только кажется безобидной театральной шуткой. Но закон власти суров и неизменен: над кем смеются, того больше не боятся.

Граф резко повернул ко мне голову. Его умные, проницательные глаза внимательно, словно впервые, изучали мое лицо. В них не было привычной ироничной снисходительности, с которой он обычно слушал женскую болтовню.

— «Над кем смеются, того не боятся...» — задумчиво, пробуя слова на вкус, повторил муж. — Боже правый, Анна. Вам не исполнилось и двадцати, но иногда вы рассуждаете так, словно прожили сотню лет и видели гибель империй. Вы пугаете меня своей прозорливостью.

— Я просто умею слушать, мой дорогой, — я мягко накрыла своей рукой его ладонь, лежащую на трости. — Когда слуга со сцены говорит господину, что тот ничем не лучше него, а господин в ответ лишь смеется, слуга делает вывод, что господин слаб. И рано или поздно слуга придет забрать его дом.