Книга Графиня Воронцова, страница 117 – Алексей Фирсов

— Я был тогда полковником гвардии, — голос Василия Петровича зазвучал глуше, погружаясь в водоворот памяти. — Воздух в столице в те дни можно было резать ножом. Император Петр Федорович отвернул от себя всех: он презирал русскую армию, боготворил прусского короля Фридриха, с которым мы только что проливали кровь в Семилетней войне, и открыто грозился сослать жену в монастырь. Мы понимали, что если он останется на троне, Империя превратиться в прусскую провинцию. Заговор зрел, как нарыв.

Граф сжал ручку фарфоровой чашки так, что побелели костяшки пальцев.

— Когда пришел условный сигнал, братья Орловы уже привезли Екатерину Алексеевну из Петергофа в казармы Измайловского полка. Я помню этот момент до мельчайших деталей. Я вывел своих людей на плац. Солдаты смотрели на меня, ожидая приказа. И я... я отдал этот приказ. Я повел свой полк к Зимнему дворцу, чтобы вместе с другими офицерами и генералами посадить на престол новую Государыню.И она была с нами.На коне.В мундире зеленом преображенского полка.Прекрасная как богиня войны...

Он замолчал, глядя на свои руки. Те самые руки, которые когда-то сжимали поводья и эфес тяжелого гвардейского палаша.

Я ожидала услышать в его голосе гордость — ведь он был одним из творцов золотого века Екатерины, человеком, спасшим страну от сумасбродного монарха. Но вместо торжества в глазах Василия Петровича плескалась глубокая, застарелая боль. А мне трудно было представить грузную матушку Екатерину в офицерском мундире и на коне верхом....А ведь она тоже была молода и стройна...

— Я пошел против присяги, душа моя, — тихо, с горьким надрывом произнес старый граф. — Петр Третий был моим законным государем. Я целовал крест на верность ему. И это мой самый страшный грех.

Слова прозвучали как исповедь. Для моего циничного разума из двадцать первого века политический переворот ради спасения государства казался абсолютно логичным и оправданным шагом. Но для русского дворянина восемнадцатого столетия, воспитанного на понятиях абсолютной чести и священного долга перед помазанником Божьим, клятвопреступление оставалось незаживающей раной.

— Вы спасли Россию, Василий Петрович, — я мягко, но твердо накрыла его напряженную ладонь своей. — Если бы Петр Третий остался у власти, страна бы умылась кровью в бессмысленных прусских авантюрах. Вы сделали то, что должны были сделать как патриот.

— История оправдывает победителей, Анна, — грустно усмехнулся он, не отнимая руки. — Государственные мужи могут называть это спасением Отечества. Но когда я остаюсь наедине с собой... Я помню, что я офицер, нарушивший свое слово. И именно поэтому я так легко принял опалу своего брата Андрея. Я сам бунтовал против царя. Какое право я имею осуждать брата за то, что он поднял бунт против императрицы ради другого свергнутого монарха? Мы оба — клятвопреступники, просто моя ставка сыграла, а его — нет.

В его словах была такая безжалостная, кристальная честность, что у меня перехватило дыхание. Он не искал себе оправданий, не прятался за красивые лозунги. Он просто жил с этой ношей, неся ответственность за каждый свой шаг.

— Вы не клятвопреступник, мой дорогой. Вы человек, которому хватило мужества взять на себя этот грех ради миллионов других людей, — я поднялась, подошла к нему и крепко обняла за плечи, прижимая его седеющую голову к своей груди. — Вы сделали Екатерину императрицей. Вы подарили стране эпоху величия. И я горжусь тем, что ношу фамилию офицера, который не побоялся пожертвовать чистотой своей совести ради спасения своей родины.