Книга Графиня Воронцова, страница 116 – Алексей Фирсов

Я представила себе этого человека — изгнанника, который променял шелка петербургских балов на тяжелые сибирские меха, но сумел выжить и построить свою жизнь заново, на краю света.

— Теперь я понимаю, — мягко произнесла я, прижимаясь губами к колючей щеке мужа. — Теперь я понимаю, почему вы так легко и беспрекословно согласились на брак со мной по приказу Императрицы. Вы платили по счетам. Жизнь за жизнь.

— Екатерина ничего не забывает, душа моя. Ни предательства, ни долгов. Я был обязан принять вас под свою защиту. Но, видит Бог, этот долг обернулся для меня величайшим счастьем, — он повернул голову и поцеловал меня в висок.

— Вы надеетесь когда-нибудь увидеть его? — спросила я, поглаживая его плечо.

— Я надеюсь со временем добиться для него полного помилования, — твердо, с металлом в голосе произнес Василий Петрович. Его взгляд снова стал взглядом расчетливого, несгибаемого политика. — Государыня стареет, ее гнев остывает. У нас есть деньги, у нас есть связи. И теперь, когда мы с вами обезопасили свои капиталы в Европе и отдали двору всё, что могли, я брошу все свои дипломатические силы на то, чтобы вычеркнуть имя Андрея из проскрипционных списков.

Я слушала шум неаполитанского прибоя и чувствовала, как к моему безграничному уважению к этому человеку прибавляется еще одна, мощнейшая грань. За его ироничными улыбками и бархатными кафтанами скрывалась не просто прагматичность, а глубочайшая, самоотверженная преданность семье.

— Мы добьемся этого, Василий Петрович, — я приподнялась и решительно посмотрела ему в глаза. — Если понадобится, я сама найду нужные аргументы для Государыни. В конце концов, у нас с вами отличный опыт решения... невыполнимых государственных задач.

Граф Воронцов улыбнулся — светло и с невероятным облегчением, словно скинул с плеч многолетний пудовый груз. Ветер с моря взметнул легкие портьеры, принося прохладу, но в нашей постели было тепло от доверия, которое теперь стало абсолютно, нерушимо полным.

Глава 72. Июньское утро и разбитая присяга

Утро выдалось ясным и по-южному безмятежным. Мы завтракали на террасе нашей неаполитанской виллы, наслаждаясь свежим морским бризом, который приносил долгожданную прохладу. На столе, покрытом белоснежной скатертью, стояли серебряный кофейник, свежие фрукты и хрустящие тосты.

После вчерашних ночных откровений о ссыльном брате Андрее между нами словно рухнула последняя невидимая стена. Василий Петрович выглядел задумчивым, но его лицо больше не скрывала привычная маска светской иронии.

Отпив крепкого кофе, граф посмотрел на сверкающую гладь Неаполитанского залива и, словно продолжая наши ночные разговоры об истории и судьбе, заговорил.

— Знаешь, Анна, Амалия тогда сказала тебе чистую правду. В молодости я действительно был гвардейцем и участвовал в перевороте шестьдесят второго года. Но светские сплетницы видят в этом лишь романтику и парадные мундиры. Никто не знает, что на самом деле творилось у нас в душах в то июньское утро.

Я отложила серебряную вилку и обратилась в слух. Мой внутренний историк затаил дыхание: одно дело — читать сухие строки в энциклопедии про свержение Петра III и воцарение Екатерины Великой, и совершенно другое — слушать человека, который сам, своими руками, делал эту историю.