Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 53 – Руфия Липа

— Вышли, а когда вернётесь, не знаю, – раз. Спите – два. На работе – три. И тому подобные басни, – перебила Люба, зажимая при счёте пальцы. – Я всё помню, мамулечка! Хоть и уверена, что это лишнее. Вставить пару замков в калитке было бы куда серьёзнее… Ладно-ладно, молчу!

Соседям Григорьевна не доверяла, хоть и любила с ними судачить да сплетничать. К слову, сплетни, похабное злословие да засовывание носа в чужую жизнь практиковали на Солнечном практически все жильцы. Вот так за пышными цветущими клумбами да статными кирпичными фасадами скрывались обыкновенная низость, пошлость и духовная нищета.

Поспеловы чесали языками, как и остальные, но за собой грешок не замечали, а то и вовсе не признавали, считая себя гражданами порядочными. Правда, если родители узнавали едкую пакость о себе – здорово обижались. Настолько, что Григорьевна могла десятилетиями дуться на то, что ляпнул когда-то Чумак, Петуховы или другой посторонний.

Товарный кассир также считала всех соседей вороватыми. И было за что. Воровать у станичников зазорным не считалось. Зазорно было быть пойманным за руку. А ещё зазорнее – обворованным. Над людьми, попавшими в беду, посмеивались. Раз пострадавшие не смогли защитить имущество и привлекли грабителей, то и сочувствовать им, стало быть, не с руки.

Каждого из соседушек Шура и Василий за что-то тихо ненавидели, стараясь не показывать в лицо. Петуховых – за зазнайство, Чумака – за похабство, Лосей – за пьянство и распущенность, Рабоченко – за высокомерие. И так далее по списку. Список Люба могла бы продолжать бесконечно.

Девочка подметила на днях, что у матери не было вообще хоть к кому-нибудь нейтрального отношения. Женщина либо злилась и ненавидела от души, либо от души почитала, любила и сострадала. Никакой середины. Причём обе крайности могли применяться как к разным людям, так и к одному конкретному человеку. Нахамил Борька Чумак – Шура, обижаясь, яростно кляла наглого деда. Пожаловался на неурожай помидоров – сочувствовала и порывалась скупить овощи втридорога, не торгуясь, чтобы помочь несчастному фермеру (чем сообразительный и хваткий Чумак всегда пользовался).

Ни соседи, ни родственники, ни другие посторонние не стоили эмоционального маятника, скачущего то в плюс, то в минус, без остановок посередине. Григорьевна и любовь, и ненависть выражала через край, погружаясь в них с головой, теряя и саму себя, и своих близких.

Вернувшись с учёбы, Люба не переодеваясь встала на колени у покрытой пылью иконы в углу зала и долго-долго молилась за упокой души Таисии Фёдоровны. Она не знала, как правильно читать молитву Богу, поэтому делала так, как приходило на ум. Ей хотелось попасть на завтрашние похороны, но, представляя, как Александра Григорьевна взбеленится (не на людях, конечно, – ни в коем случае; истерика и оскорбления выплеснутся на девочку в родных стенах, без свидетелей), старшеклассница решила не искушать судьбу и не рушить с трудом слепленное перемирие.

«Раздраконить маму как раз плюнуть, – гоняла тихоня мысли в неспокойной головке, приняв в кресле позу лотоса. – Тогда все хитрости и подхалимаж пойдут коту под хвост. Снова начнутся подозрения, преследования, мерзкие разговорчики, от которых блевать тянет! Пусть и дальше вдвоём с отцом продолжают материть правительство да обвинять белый свет в проблемах, чем станут отыгрываться на мне. Пока шито-крыто, лучше не будить зверя! Рано или поздно маму переклинит, и мне стоит быть готовой».