Книга Развод. Эффект невозврата, страница 10 – Ева Шах

Связь оборвалась.

Я положил телефон на стол и несколько секунд сидел, не шевелясь.

Вот и еще один счет.

Я всегда гордился тем, что умею быть цивилизованным даже в грязных историях. Не унижать. Не ломать в открытую. Не скатываться в скандалы. Все по-взрослому. Все чисто. Все с контролем.

Какая чушь.

Можно быть идеально вежливым и все равно уничтожать людей.

Просто без крика.

В дверь снова постучали.

— Егор Андреевич, — осторожно позвал Глеб, — школа вашего сына звонила.

Я резко поднял голову.

— Что?

— Драка. Попросили связаться с матерью или приехать кому-то из родителей.

У меня все внутри упало.

— Мирослава знает?

— Наверное. Они звонили и ей тоже.

Я встал так быстро, что кресло откатилось назад.

— Перенеси все. Я уезжаю.

— А встреча?

— Плевать на встречу.

Глеб кивнул и отступил в сторону.

А я уже шел к выходу, чувствуя, как в груди начинает нарастать что-то тяжелое, глухое, нездоровое.

Матвей подрался.

Мой тихий, воспитанный, замкнутый сын, который даже голос повышал через силу, подрался в школе.

И я почему-то точно знал, из-за чего.

Из-за нас.

Из-за меня.

Из-за того, что я так долго считал: дети ничего не понимают, пока ты не говоришь при них вслух.

Понимают.

Еще как.

Они считывают атмосферу раньше слов. Взгляды раньше признаний. Холод раньше фактов. И потом однажды сжимают кулаки там, где взрослые не нашли в себе смелости сказать правду.

Я ехал в школу и впервые за долгое время не думал ни о прибыли, ни о репутации, ни о последствиях.

Я думал только об одном:

если мой сын начал драться, значит, мы уже все испортили гораздо сильнее, чем я был готов признать.

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

Мирослава

Когда я влетела в школу, у меня дрожали не руки — воздух вокруг меня дрожал.

Вот так, наверное, и выглядит материнский ужас, если его одеть в приличный плащ, собрать волосы и заставить не кричать посреди холла.

Частная школа, куда Егор так гордо устроил Матвея еще в первом классе, пахла полированным деревом, свежей выпечкой из буфета и дорогим детством. Здесь все было слишком чисто, слишком ровно, слишком благополучно. Белые стены с выставкой рисунков, стеклянные двери, мягкий свет, вежливые администраторы, дети в форме, родители с идеальными лицами и плотными графиками.

И именно в этой стерильной дорогой картинке мой сын сегодня подрался.

Из-за нас.

— Мирослава Сергеевна, сюда, пожалуйста, — администратор, молодая девушка с безупречной косой и голосом, натренированным на “не пугать родителей раньше времени”, проводила меня в кабинет завуча.

Я шла быстро, каблуки отбивали по полу ровный жесткий ритм, а внутри у меня все было рваное, как после аварии.

Когда дверь открылась, я первым увидела Матвея.

Он сидел на стуле у стены, прямой, напряженный, белый как мел. На скуле — красное пятно. Нижняя губа чуть припухла. Пиджак помят. Волосы растрепаны.

У меня потемнело в глазах.

Не от вида травмы — слава богу, ничего страшного. От того, как он сидел. Слишком тихо. Слишком взросло. С тем выражением, которое дети не должны носить на лице в десять лет: “я сейчас не ребенок, я проблема”.

— Матвей, — выдохнула я.

Он поднял на меня глаза, и в них не было слез. Только стыд. И упрямство. Господи, это упрямство он, конечно, взял от меня.

Я шагнула к нему первой, опустилась на корточки, взяла его лицо в ладони.