Книга Кровавые деньги, страница 35 – Фергюс Хьюм

Со смехом она ушла – ублажить желудок едой и питьем, утомившись после долгой слежки. А Кара уполз шарить по кустам, искать свой нож, видимо не доверяя Халдее, как ей хотелось бы.

И когда луна золотым колесом покатилась по звездному небу, Ламберт, вздыхая у окна своей студии, вдруг увидел: на лужайку за монолитами скользнула стройная, изящная фигура. Слабый лунный свет обшаривал пространство, и Ламберт сразу узнал Халдею, порхавшую туда-сюда беспокойной и вроде бы бесцельной бабочкой. Но нет, она уже давно держала хижину в поле зрения и, не появись он, обязательно постучалась бы узнать, дома ли хозяин. Однако художник вышел сам – почему не скоротать часок с очаровательной цыганкой? Будучи верным давней привычке одеваться к ужину, даже в одиночестве, – к тому же он был разборчив в одежде, желая сохранить самоуважение, – Ламберт появился в дверях в темном костюме, стройный и хорошо сложенный. Августовская ночь была теплой, и Ламберт не счел нужным надеть шапку или пальто. Сунув руки в карманы и зажав сигару во рту, он подошел к девушке, которая покачивалась в волшебном свете луны.

— Привет, Халдея, – неспешно произнес он, прислоняясь к одному из поросших мхом монолитов. – Что ты здесь делаешь?

— Любезный! – воскликнула Халдея, прекрасно разыгрывая удивление. – Авали! Саришан, мой великолепный горгио, ты тоже ночная птичка. Вышел из дома поухать по-совиному? Ха! Ха! Послушать пение соловья, как говорите вы, язычники, – и, хлопнув в ладоши, запела в полный голос: – Диал о пани репедишис, миро пирано хегедишис.

— Что это значит, Халдея?

— Это венгерская песня, она означает: пока течет ручей, я слышу скрипку моей любви. Этой песенке меня научил Кара.

— Кара – это твоя любовь?

— Нет. О нет, о нет, – запела Халдея, кружась в волшебном танце. – У меня нет своего рома, я порхаю свободной пташкой. Но я слышу скрипку моей истинной любви, моей новой любви, которая знает мои дромы, то есть мои привычки, любезный, – закончила она, вдруг заговорив понятным языком.

— Но я не слышу скрипки, – неторопливо заметил Ламберт, думая: до чего же колоритна эта черноволосая красотка со сверкающими монетками в волосах!

— Услышишь, господин, услышишь, – заверила она. – Ну, мой дорогой джентльмен, позолоти ручку, и я для тебя станцую. Клянусь. Никакого хоккени-баро, буду танцевать под мелодию ветра.

– Хоккени-баро.

— Большое надувательство, мой мудрый господин. Жаль, что тебе не ведомо нежное цыганское наречие. Кек! Кек! Ничего, ты даже на своей тарабарщине шелестишь как ангел. Садись, любезный, и я станцую для тебя.

— Прямо как Кармен для дона Хозе в опере, – пробормотал Ламберт, опускаясь к подножию грубого валуна.

— Кто это такие? Цыгане?

— Только Кармен, Хозе – нет. Танцем она проложила дорогу к его сердцу.

Глаза Халдеи вспыхнули, она прищелкнула пальцами, ведь его слова – это счастливое предзнаменование!

— Кушто бак! – воскликнула Халдея, призывая по-цыгански удачу. – Иди ко мне, удача! – Она хлопнула в ладоши. – А ты слушай, мой любезный, мой золотой, и смотри, как мой танец ведет тебя ко мне дорогой любви.

Ветер в лесу усиливался и вздыхал, срывая с деревьев мириады листьев. На фоне его слабого воя вдруг возникла долгая, нежная и тягучая нота. Ламберт вздрогнул, столь странным и неожиданным оказался звук.