Книга Энигма, страница 111 – РуНикс

Вернись Каз тогда с объяснениями, она бы выслушала. Но нет, он предпочел вести себя как дикарь и привлек к ней внимание, от которого становилось не по себе, и даже не удосужился с ней поговорить.

Вот почему у них все равно ничего бы не вышло – дело не в отсутствии химии, сексуального напряжения или привлекательности, и даже не в доверии, которое со временем укрепилось бы само собой. Дело в общении – Каз толком не разговаривал с ней, а Салем в целом не умела общаться. Их отношения обречены. Лучше даже не начинать.

— Украли нечто очень важное… – Голос декана снова завладел ее вниманием. – И очень личное для доктора Мерлина.

Салем нахмурилась, но тут же поспешила принять безразличный вид. Вломившись в кабинет, она ничего не взяла. Даже ни к чему не прикоснулась. Единственный, кто еще находился там той ночью…

Каз.

Салем сдержала желание повернуться и допросить его. Он присутствовал там той ночью, но мог ли Каз вернуться в кабинет после того, как она заснула, минуя сигнализацию? А если и мог, то как?

Салем заметила, как Каз достал карандаш, который всегда носил при себе, и его татуированная рука, та самая рука, которая вывела его имя на ее коже, будто заклеймив грехом, появилась в поле зрения. Карандаш метнулся к раскрытому блокноту, где Каз что-то нацарапал косым почерком.

«Хочу снова попробовать тебя на вкус».

Он сошел с ума?

Каз вел себя так, словно слова декана его совершенно не касались, словно Салем не знала, что он был там, словно еще не покончила с начатой им игрой. Но с нее хватит. Поэтому она продолжала игнорировать его, обернувшись отчужденностью, как плащом.

Каз снова что-то написал. Она перевела взгляд на послание.

«Еще скажи, что не хочешь меня».

Салем взяла ручку и написала четким жирным почерком:

«Отвали».

Затем подчеркнула слово для пущей убедительности и взглянула на Каза на долю секунды.

Ублюдок ухмылялся.

У нее чесались ладони от желания ударить его. Боже, как же Каз ее разозлил!

Вероятно, он станет той самой последней каплей, что добьет ее и подтолкнет к убийству, о котором она никогда всерьез не помышляла. Салем всегда знала, что способна на него, но рассматривала возможность скорее из академического интереса, а сам акт лишения жизни ее не прельщал. До сего момента. Сейчас же она отчетливо представляла, как ударит Каза, стерев с лица пресловутую ухмылку. Она воображала, как укусит его, заставит его губы кровоточить, чтобы почувствовать привкус железа и словить кайф, как вампир. Она рисовала в сознании, как оставляет на его плоти шрам – выставленную напоказ отметину ее деяний.

Салем сделала глубокий медленный вдох, чтобы успокоиться.

Каз снова что-то написал.

«У тебя затвердели соски. Черт, обожаю твои сиськи. Ты надела белое для меня?»

Белый цвет соответствовал дресс-коду. Каз пытался спровоцировать ее. Но Салем притворилась, что он ее не задевает, и слушала декана.

— Если вы обладаете какой-либо информацией, сообщите нам в течение дня, – сурово сказал он. – Мы гарантируем вам анонимность и не станем наказывать, даже если окажетесь замешаны в этом.

Салем почувствовала руку на бедре.

Теплую, большую, татуированную ладонь с мозолями, которые она никогда не ожидала увидеть у кого-то из своего круга. Знакомые ей мужчины всегда делали маникюр. Мозоли – удел тех, кто работал руками. Но Каз действительно работал руками, так что это все объясняло.