Книга Аноним, страница 4 – Урсула Познански, Арно Штробель

Кристоф водит уверенно и спокойно, но нам приходится пересечь весь Гамбург, и даже с мигалкой и сиреной дорога до Ведделя занимает добрых двадцать минут.

У въезда на территорию бывшего предприятия стоит коллега. Он пропускает нас взмахом руки и, когда мы проезжаем мимо, кивает мне с каменным лицом.

Вытянутое кирпичное здание выглядит мрачно, а тёмные проёмы окон без стёкол усиливают впечатление. За ним сереет тяжёлый, свинцовый Хофеканал.

По раскисшей дороге мы подъезжаем к двум мужчинам и женщине в форме, дежурящим у красно-белой оградительной ленты. Дальше видны криминалисты в белых бумажных комбинезонах. Один из них, как и судебный медик, стоит на коленях возле тела — огромной груды плоти в тёмном костюме. Мы выходим и тоже с трудом натягиваем тонкие белые комбинезоны, затем ныряем под ленту.

Труп лежит перед шеренгой высоких бамбуковых кустов, за которыми земля круто спускается к Хофеканалу. Рядом с кучей щебня штабелями сложена брусчатка. Большие тёмные лужи засохшей крови, перемешанной с блестящими осколками и неопределимыми комочками, выглядят так, словно кто-то нарочно расположил их вокруг трупа.

Когда доктор Дивальд поднимает голову, я киваю ему.

— Доброе утро. Уже можете что-нибудь сказать?

— Доброе. — Он указывает подбородком на голову покойника. Рассечённые губы разошлись, открывая рот, а вся нижняя половина лица покрыта коркой засохшей крови. — У него во рту полно стеклянных осколков и крошки. Очень тонкое стекло — возможно, разбитые винные бокалы. Точнее скажу только после вскрытия.

Две-три секунды он рассматривает рыхлое, отёкшее лицо.

— Но похоже, значительную часть осколков он проглотил. Они должны были тяжело повредить рот, глотку и пищевод.

Он показывает на лужи возле тела.

— Судя по всему этому безобразию… его несколько раз вырвало. Он буквально истёк кровью: сначала внутрь, потом наружу. Необычно. Даже если осколки нанесли ему порезы… такая кровопотеря несоразмерна. Возможно, он принимал антикоагулянты.

Мужчина лежит на руках, скрещённых за спиной. Глаза невидяще уставились в небо. Полностью промокшая рубашка натянута на огромных жировых складках груди и боков; две пуговицы отлетели, и потемневшая ткань разошлась, словно широкая мясная рана. Кожа под ней тоже вымазана кровью, и лишь рядом с выпуклым, вывернутым наружу пупком проступает творожно-бледное пятно. Галстук свисает сбоку на двойной подбородок, нижняя половина лежит в засохшей луже.

— Как можно заставить человека проглотить битое стекло? — спрашиваю я.

Судебный медик пожимает плечами.

— Понятия не имею. Может, ему зажали нос, а когда он открыл рот, чтобы вдохнуть… всыпали. Это мы, вероятно, тоже выясним на вскрытии.

— Его зовут Михаэль Корнмайер, адвокат из Эппендорфа, — сообщает стоящий рядом криминалист. — Бумажник с удостоверением личности был во внутреннем кармане пиджака. Там ещё больше трёхсот евро.

— Семья?

— Сейчас проверяют.

— Руки за спиной связаны?

— Да, пластиковым хомутом.

Я киваю и снова обращаюсь к судебному медику.

— О времени смерти уже можете что-нибудь сказать?

— Вы знаете, насколько это всегда приблизительно, но произошло, вероятно, между полуночью и четырьмя утра.

Я разглядываю огромное тело и думаю, не связана ли выбранная смерть с его ожирением.