Книга Смерть под ореховым деревом, страница 21 – Анви Рид

— Черт. – Герберт швырнул кружку на стол – та чудом не разбилась. – Остыл!

Песок хрустел на зубах, скулы сводило от сладости. Напрасно было думать, будто чай, заваренный с ночи, дождется, когда же хозяин соизволит его испить. Наверняка чай очень хотел бы обжечь Герберта. Ошпарить кипятком от злости. Но Герберт вспомнил о нем спустя долгих шесть часов.

— Поганое утро, – грустно пробубнил Герберт.

Сквозняк сбил створку окна, и та, болтаясь на петлях, заскулила, словно побитый пес. От холода запершило в горле, и Герберт потянул на себя одеяло, чтобы накрыться с головой, но оно не поддавалось.

— Ну же, Мэриэл! – взвыл Герберт и рывком выдернул одеяло из-под обнаженного тела.

Одеяло было влажным и не давало ни капли тепла. Бесполезный кусок ткани!

Это утро не могло стать еще хуже. И не только потому, что чай остыл, а чертово окно было распахнуто настежь. И не потому, что Мэриэл испачкала одеяло, да и вообще всю ночь барахталась в простынях, словно пойманная на крючок рыба. А потому, что вся жизнь Герберта была испорчена. Каждый новый день был похож на предыдущий. Они все были одинаковыми. Словно Тауб и Штиль – братья-близнецы, работающие на Герберта долгие годы и, кажется, доживающие свои последние часы из-за не вовремя заваренного чая. Дни были тоскливыми, как тучи, нависшие над Майнштадтом. Унылыми, словно лица прохожих, снующих по серым улочкам города. И длинными… Дни эти тянулись, превращая каждую секунду в меланхоличную, удушливую вечность. Казалось, что солнце больше никогда не взойдет, а луна никогда не появится на черном небе. Все часы в доме издевательски останавливались каждую ночь в ожидании, когда же их вновь заведут. И этому не было конца. Да. Время шло невыносимо медленно. И Герберт томился, надеясь, что однажды тот, кто властен над каждой минутой этого поганого бесконечного, надоедливого времени, возьмет и разобьет эти чертовы циферблаты.

— Как сильно ты любила меня, Мэриэл? – вдруг спросил Герберт. – Как долго мечтала о ночи со мной? О чем фантазировала, глядя на меня?

Он провел ладонью по смятой простыне, нащупал кинжал и вытащил его, держа за острый кончик. Лезвие было испачкано в крови и из-за того было не пригодно для сливочного масла, которое Герберт хотел намазать на хлеб. Масло лежало на блюдце на прикроватном столике и раздражало своей пожелтевшей от холода коркой.

— Я слышал сплетни про тебя, Мэриэл, – продолжил Герберт. – Люди судачат о твоем развратном поведении и об отце-пьянчуге, который продает тебя морякам на пристани.

Герберт вытер нож о край одеяла и, отрезав кусок масла, размазал его по высохшему куску хлеба.

— Ты влюбилась в меня сразу, как увидела, Мэриэл? Или же в тот день, когда я подарил тебе марципановые конфеты? – Герберт поднес бутерброд ко рту. – А может… может, тогда, когда в первый раз поцеловал?

Он откусил край, больше похожий на сухарь, что подают к луковому супу. Пришлось запить застрявший в горле кусок холодным чаем и заесть сахаром, который придал испорченному маслу хоть какой-то вкус.

— Я не был похож на тех грязных работяг, не так ли? – Герберт допил остатки горькой заварки. – Я был нежен с тобой и добр. До сих пор помню, как ты удивилась, когда я принес твоему отцу мешок золотых, чтобы он перестал торговать твоим телом. И помню, как страстно ты меня тогда целовала, благодаря за спасение.