Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 2, страница 213 – Жоубао Бучи Жоу

Мо Жань увидел валяющуюся на полу жаровню, которую кто-то когда-то опрокинул, но так и не поднял. Тогда он поднял ее сам, почувствовав желание поставить ее на место.

Однако время шло, а он так и стоял с жаровней в руках, глядя в никуда.

— Где же она стояла?

Мо Жань не помнил.

Его хищный, как у орла, взгляд на упал на толпу слуг позади. Все их лица сливались в одну бесформенную размытую массу, и он не помнил, кого из них как звали.

Разумеется, никто из них понятия не имел, где именно стояла эта жаровня во времена молодости их владыки.

— Где же она стояла?

Мо Жань не помнил. А те, кто мог подсказать, давно умерли и стали прахом.

Так разве мог он сейчас не понимать, что за чувства испытывал Сюэ Чжэнъюн?

— Порой я вспоминаю какую-нибудь шутку времен своей молодости и невольно рассказываю ее вслух, и лишь потом осознаю, что на этом свете не осталось никого, кто мог бы ее понять. – Сюэ Чжэнъюн глотнул еще водки, опустил голову и улыбнулся. – Нет ни твоего отца, ни моих братьев по оружию… А теперь и твоего учителя нет…

Его глаза заблестели от слез.

— Жань-эр, а ты знаешь, почему этот горный пик зовется А-а-а? – спросил Сюэ Чжэнъюн.

У Мо Жаня и без того было тяжело на душе, ему совершенно не хотелось снова слушать историю о смерти своего отца, поэтому он ответил:

— Знаю. Потому что вы, дядюшка, когда-то плакали здесь в голос.

— Э… – Сюэ Чжэнъюн изумленно заморгал, а потом едва заметно улыбнулся, и в уголках его глаз обозначились морщинки. – Тебе рассказала тетушка, да?

— Угу.

Сюэ Чжэнъюн вытер слезы и с тяжелым вздохом произнес:

— Хорошо, что знаешь. Но я хотел сказать тебе вот что: если тебе плохо, просто поплачь, и все. Когда мужчина роняет слезы по дорогому человеку, в этом нет ничего стыдного.

Но Мо Жань не плакал. Наверное, потому, что за две жизни его сердце стало жестким, как железо. Когда умер Ши Мэй, рыдания разрывали ему сердце, но сейчас, по сравнению с теми временами, он был так спокоен, что это спокойствие пугало даже его самого. Мо Жань не думал, что до такой степени очерствел.

Опустошив флягу, Сюэ Чжэнъюн еще немного посидел, а потом поднялся. Может, у него онемели ноги из-за долгого стояния на коленях, а может, из-за выпитого, но он слегка пошатывался.

Он хлопнул Мо Жаня по плечу своей широкой ладонью и сказал:

— Пусть разлома в небесах больше нет, мы до сих пор не выяснили, кто именно наш враг. Может быть, на этом все закончится, а может, вскоре нам предстоит еще одна битва. Жань-эр, тебе пора спуститься в зал Мэнпо и поесть. Не мори себя голодом.

С этими словами Сюэ Чжэнъюн развернулся и ушел.

За окном уже была глубокая ночь. Высоко в небе над павильоном Шуантянь висел тонкий серп луны. Помахивая флягой в опущенной руке, Сюэ Чжэнъюн приминал подошвами никогда не тающий снег и своим громогласным, будто гонг, хриплым голосом распевал старую песню, известную во всем царстве Шу:

В этой жизни все закончилось совсем иначе: умер не Ши Мэй, а Чу Ваньнин, поэтому Сюэ Чжэнъюну было еще тяжелее, чем тогда.