Книга Я, ужасающий, страница 28 – Кейтлин Розакис

— Я что, сказала, что нуждаюсь в сочувствии кого-то вроде тебя? Чушь. А-а-а-а, у меня было трудное детство. Но я, как ты мог заметить, не обратилась к злу.

— Ты ничего не знаешь о моем детстве.

Как и он сам. Но он был чертовски уверен, что, сколько бы раз ее личность ни подвергалась проверкам, ни один королевский отпрыск не сталкивался ни с чем вроде тех воспаленных ран, которые едва пульсировали по краям его выдранной памяти. Такие, как она, не ведают ни камней, ни босых ног.

— Не имеет значения, каким было твое детство. Ничто не может оправдать того, что ты сделал.

Гнев и желание оскорбить растопили ее ледяное высокомерие.

В нем тоже всколыхнулась ярость, знакомая и непонятно, неприятно успокаивающая. Нет. Девчонка дразнит его. Она нужна ему, хоть он и не помнит зачем.

— Едва ли это относится к делу, – выдавил Гэв. – Ужин окончен.

— Отдай мне кольцо, – потребовала принцесса.

Он мог бы отказать. И ей было бы больно от того, что ее видят такой, какая она есть на самом деле. Однако, уже открыв рот для решительного «нет», ему пришло в голову, что причинит ей еще большую боль. И он вдавил перстень в ее ладонь.

— На. Не снимай никогда.

И отвернулся от потрясенной девушки, не дожидаясь, когда стража уведет ее. Уходя, он знал, что отступает. Она одержала победу в этом раунде, всего парой фраз, пускай он и ранил ее напоследок. Негодование, тугое и горячее, бурлило в его груди. И стыд. Стыд он задвинул подальше. Хороший чистый гнев куда лучше.

Добравшись до кабинета, он запер за собой дверь. И принялся перерисовывать руны. К тому времени, когда Гэв восстановил круг, спину невыносимо ломило. Он выпрямился, размышляя, сколько же ему лет на самом деле. Что это, боль средних лет? Или это «пора уже резать девственниц для ежегодной кровавой бани, пока не настигла седьмая сотня»?

Еще одна причина, чтобы вернуть память.

Неожиданно сердце его наполнилось гордостью, когда он взглянул на дело рук своих. Все необходимые руны тщательно выведены по внутреннему кругу, каждая на своем месте, каждая нужного – идеального – размера. Слова, которые нужно произнести, висят на кончике языка, обжигая губы. Он тщательно запоминал их, пока писал, зная, что творя заклятье, не сможет заглянуть в бумаги, а любая ошибка может быть фатальной.

Гэв в последний раз проверил замок на двери. Ему совсем не нужно было, чтобы его вдруг кто-нибудь побеспокоил. Глубоко вдохнул. Успокоил разум. Отбросил дюжину всплывших на поверхность сознания вопросов. Но их место тут же заняли другие. И снова он отодвинул их. Сосредоточился на образе плоского серого неба, невыразительного и безграничного.

Еще раз вдохнул. И произнес рвущиеся на свободу слова.

Три серебряных круга на полу вспыхнули красным. Поверхность отразила горящее где-то пламя. Гэв со своего места не чувствовал никакого жара, хотя и стоял на расстоянии вытянутой руки от внешнего круга.

Во внутреннем круге поначалу ничего не изменилось. Потом воздух смялся. Как будто кто-то взял бумажную фигурку, сплющил ее, а потом потянул за концы, чтобы она снова стала трехмерной. Это могло напоминать процесс появления Эстогата – если бы бумага была каким-то образом сложена в невидимую точку и сделана из чего-то, воняющего кошачьей мочой и горящей смолой.