Книга Тетрадь в косую линейку, страница 283 – Марина Колесова

— Без понятия, куда она теперь попадёт. Не интересно мне это, – поморщилась я. – А бабка твоя хорошо придумала, сама решение приняла, зная все последствия, а сейчас кто-то другой всё это исправить должен, и ей результат представить.

— Алин, это сон был. Это моё подсознание чудит. Понимаешь? Внутренне я бабку обвинял в проблемах сестры: не приструнила в детстве, вот теперь расхлебывать всем и приходится. Поэтому подсознание версию и выдало: она мол раскаивается, а исправить всё надо тебе причём чужими руками. В случае чего к себе самому претензий никаких. Тогда бабка виновата, теперь жена. Подсознание оно же хитрое у нас.

— Слушай, а как бабку твою звали?

— Не любила она своё имя. Василисой Митрофановной её звали. В деревне все: баба Вася, да баба Вася. Она злилась. Поэтому ни я, ни Сонька по имени не обращались к ней. Лишь «баба», «баба, вот это», или «баба, то». А за глаза «бабка наша». Там все так друг к другу. Это обычным было.

— Ты не хочешь на её могилу съездить?

— Не знаю, не думал об этом. Я, если честно, и не знаю, где её могила. Соседка мне в институт отписала, что в один день умерла она, до этого вроде и не хворала. Утром на крыльцо не вышла. Корова надоенная мычит в сарае. Они звали, потом зашли, а она уже холодная на кровати лежит. На столе деньги лежали, бумажкой обёрнутые с надписью «на похороны и помин» и письмо мне было запечатанное, но не отправленное. Соседка так мой институтский адрес и узнала. Послала своё вместе с тем письмом. Что похоронили на погосте, взяв предназначенные на это деньги, скотину по соседям разобрали. Она корову взяла, другая соседка поросят. Ещё одна кур.

— А что в письме было?

— А ничего особенного, Алин. Если бы не сопроводительное письмо, то и не подумал бы, что последнее. Мол, хорошо всё у неё, чего и мне желает. Учись, внук, усердно, не пьянствуй без надзора и не развратничай. Гордиться тобой хочу, а не стыдиться. И в конце то, что обычно всегда писала: благословляю тебя на долгую и счастливую жизнь. Она все письма мне так заканчивала.

— А про Соню ничего не писала?

— Нет. И не спрашивала о ней никогда. Как Соня уехала беременная последний раз, так бабка вообще ни разу даже имя ее не упомянула. Я пытался что-то рассказывать, что знаю, она лишь кивнёт, мол, понятно, и всё.

— Дим, ты как-то сказал, что после изнасилования, бабка твоя её выхаживала. Как она узнала об этом?

— А не знаю как. В одно утро на заре собралась и в город поехала, вечером приехала с зарёванной и избитой Сонькой. Уложила спать, потом неделю какими-то отварами поила. Но молчком всё. Поставит рядом с кроватью на тумбочку тарелку с борщом, кружку с настоем трав, хлеб положит и уйдёт. Неразговорчивая она у нас была.

— А Соня тоже ничего ей не говорила?

— Соня лишь лежала и ревела всю неделю. Меня от себя гоняла, я понятно, пацан. Что ей со мной откровенничать? И с бабкой при мне не откровенничала тоже. Я узнал, когда дознаватель из города приехал. И расспрашивать Соньку стал. Меня выгнали из избы, конечно, но я под окном встал и всё слышал. Сонька мямлила что их много было, мол, не запомнила никого, повалили, избили, изнасиловали, их несколько было. Потом следователь уехал, я пришёл к Соньке, говорю, не захотела следователю рассказывать, опиши мне их, я поеду, с обидчиками твоими разберусь. Она ругаться стала, ты, мол, тварь, что подслушивал. Я сказал, что я брат и хочу помочь. Но тут бабка так жёстко сказала: чем ты ей поможешь, если пьяной она была и не помнит ничего? Тебе надо не насильников её искать, с ними жизнь разберётся, а ей сказать, что пьянка до добра не доводит. И коли не одумается сейчас и не посвятит жизнь сыну, сдохнет в канаве.