Книга Стальное сердце, страница 32 – Кэролайн Ли

Надо самой плыть в Керкуолл, решаю я. В больнице лекарства наверняка найдутся, и если объясню, в чем дело, мне не откажут. Или удастся сюда привезти доктора – заплачу ему из тех денег, что остались от продажи дома в Керкуолле.

Снимаю с плитки овсянку и ставлю на стол остудить. Пусть Кон еще поспит, а потом скажу ей, что ухожу.

С улицы слышен лязг, потом стук в дверь. Я вздрагиваю. Кон не шевелится.

Открываю дверь, готовясь выставить Энгуса вон.

А на пороге – он.

Че-за-ре.

— Доротея, – говорит он.

Лицо у него серьезное, взволнованное, и на миг закрадывается подозрение: вдруг он сбежал из лагеря, пришел сюда прятаться? Или он умер и передо мной его дух? Значит, недаром в Керкуолле говорят, что над этим островом тяготеет проклятие?

Порываюсь захлопнуть дверь у него перед носом.

— Стойте! – Он просовывает в дверную щель носок ботинка. Дверь не закрылась до конца – значит, не призрак. – Не бойтесь, – говорит он.

— Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

— Майор отпустил. Крышу починять. – Задрав голову, он показывает на дыру, сквозь которую виден клочок пасмурного неба.

Открыв дверь, выглядываю на улицу. За спиной у него тачка, доверху груженная досками и шифером.

— Я обещал, – говорит он.

— Ах да. – Я не нахожу что еще сказать.

Выхожу за ним следом во двор, освещенный тусклым зимним солнцем, поеживаюсь на холодном ветру. Чезаре принимается разгружать тележку. Плечи у него широкие, но он заметно исхудал; начинает он бодро, но вскоре вынужден прерваться, отдышаться.

— В Италии был сильный, – поясняет он, будто угадав мои мысли. – А здесь, – ежась на ветру, он указывает на небо и пожимает плечами, – тяжело быть сильным. – Потом замирает, смотрит на меня. – Вы здесь одна? Здесь опасно. Холодно.

— С сестрой. Нам здесь нравится.

Он кивает. Глаза у него темные, ласковые, загадочные.

— Здесь очень красиво.

Чувствую, как кровь прихлынула к щекам. Отвожу взгляд.

— Сестра у меня болеет. Она сейчас спит. Я… – К моему ужасу, глаза щиплет от слез, в горле жжет. Я часто-часто моргаю, загоняю слезы внутрь.

Чезаре тянется мне навстречу, будто хочет коснуться руки, но на полпути останавливается.

— Я вам починю крышу, – говорит он. – Ваша сестра поправится. Ей будет тепло.

Я сглатываю.

— Спасибо.

Глянув вверх, на крышу, он начинает подбирать доски по размеру, прикидывая взглядом, подойдут ли.

— Надо лезть наверх.

— Лестницы у нас нет, но если встать сюда… – Веду его за дом, где в деревянной клети возятся три курицы. – Выдержит?

Чезаре разглядывает птичник, пробует на прочность деревянный каркас.

— То ли выдержит, то ли нет, – делает он вывод, явно не боясь сломать ногу или шею.

Он поднимает клеть, и куры, оставшись без крыши над головой, возмущенно кудахчут, льнут к подстилке. Чезаре сгребает в охапку одну из куриц, прижимает к себе. Курица негодующе квохчет, но на волю не рвется.

— Теплая, – говорит Чезаре.

— Ее зовут Генриетта.

— Эн-ри-ет-та, – отзывается эхом Чезаре, и опять голос его звучит как музыка. – Вы продаете яйца, только этим и зарабатываете? – Он выпускает Генриетту, и та семенит прочь с сердитым кудахтаньем.

— Нет. У родителей в Керкуолле был дом. Мы его продали и перебрались сюда, с тех пор как они… («Уплыли. Пропали. Исчезли».) То есть не сразу. – В Керкуолле мы прожили три месяца, а потом пришлось уехать. Я собираюсь с духом. – И я подрабатываю в Керкуолле, в больнице. («Вернее, буду подрабатывать, когда смогу спокойно оставить Кон».)