Книга Стальное сердце, страница 31 – Кэролайн Ли

Майор пробегает взглядом список.

— На кой черт нам столько досок? В карьере не нужно столько, отправим назад.

— Корабль уже уплыл.

— Для чего-нибудь да сгодятся. Но вот же черт, столько материала зря переводить!

— Думаю… – Чезаре, сглотнув, собирается с духом. Он видит перед собой ее лицо, представляет, как она отвернулась, когда он развел руками. В стекло барабанит град. – Думаю, доски нам пригодятся. Для той девушки, крышу чинить.

Майор Бейтс поднимает взгляд от бумаг. Чезаре краснеет до ушей.

— Холодно, и мне не нравится, что… – Чезаре кивает в сторону окна – на улице ветер, град, стекло заледенело.

— Согласен, ничего хорошего. Но лишних рабочих рук у нас нет…

— Я… можно я?

— Вы? Но вы мне здесь нужны. И нога у вас…

— Нога не болит. И… здесь я все сделал. – Чезаре обводит жестом опрятный кабинет, стопки бумаг.

Майор смотрит вокруг, вздыхает, чешет в затылке.

— Очень холодно, – говорит Чезаре. – Прошу вас.

Дороти

Кон все время кашляет, не дает мне спать. Когда у нее началась одышка и пропал аппетит, я думала, она прикидывается, привлекает к себе внимание – в детстве за ней такое водилось, а мама за это ее и бранила, и дразнила. «Мелочь пузатая требует внимания», – смеялись они с отцом, а Кон смотрела исподлобья.

Неделю назад, когда кашель у Кон усилился, я решила, что причина у нее в голове – она не в себе с тех пор, как затонул «Ройял Оук» и умер у нас на руках матрос. Но вскоре ее начало знобить и лихорадить.

Сейчас глаза у нее безжизненные, а жар такой, что я на расстоянии чувствую. В желудке у меня постоянно бурлит, и кажется, будто хворь уже переползла от Кон ко мне.

У нас на островах издавна верят, что души могут быть связаны друг с другом еще до рождения, и если повстречал родную душу, то непременно узнаешь. Мама нам говорила, что душу с кем попало не свяжешь, а мы друг другу родные души, потому что вместе росли, в этом и дело. А все прочее – глупости, сказки, из той же оперы, что, к примеру, кровная месть или кораблекрушения.

— И вы друг о друге должны заботиться, – говорила мама строго. – Смотрите у меня, я все вижу!

Прошел уже год с тех пор, как родители наши пропали без вести.

А теперь еще и Кон больна – серьезно больна, – и ясно, что нельзя сидеть сложа руки. Меня гложет тревога, места себе не нахожу. Вот уже неделю она кашляет по ночам, хрипит. Я сижу с нею рядом на кровати, вытираю ей пот со лба и шеи, вижу, как с каждым днем сильней выпирают у нее ключицы. Когда обнимаю ее, чувствую, какая она хрупкая – ребра прощупываются, совсем истаяла.

— Надо в Керкуолл тебя отвезти, – бормочу я, – в больницу…

— Нет, – выдыхает Кон. Глаза ее лихорадочно блестят.

Сквозь дырявую крышу надо мной я вижу облака, их сменяет синее небо, потом звезды. Дни сливаются в один, теперь я отмеряю время по свисткам из лагеря, по крикам, что доносит ветер, по взрывам в карьере, от которых сотрясается земля, будто в судорогах.

Представляю, как он шагает к карьеру. Помню его обещание: «Я вам помогу. Я попробую».

В хижине завывают сквозняки. По утрам парусина на окне хрустит от инея. Не придет он – с чего я взяла, что он придет?

Будит меня трель свистка. Кон совсем худо, губы бледные, кожа прозрачная. Сосчитав до пяти, заставляю себя встать, натянуть платье, открыть дверь, покормить кур, вскипятить воду для овсянки, к которой Кон все равно не притронется.