Книга Прощаю – отпускаю, страница 187 – Анастасия Дробина

— Устинья, это что ещё такое? – сердито спросил Брагин, поднимаясь из-за стола. – Силин, встань сейчас же, тебя ещё не хватало! Что это за кувырканья? Извольте подняться и объяснитесь, в чём дело!

— В чём дело, вы и сами знаете. – Антип поднялся с облегчённым вздохом, словно выполнив неприятный, но нужный ритуал. – Ефим-то наш штуку отколол… Устя Даниловна, будет голосить-то, обещала ведь!

Брагин молчал, продолжая вопросительно смотреть на Антипа.

— Устинья, вставай! Барин велит! – Антип протянул руку, и Устя, цепляясь за неё, поднялась. Наспех вытерев слёзы, заговорила:

— Барин, вы простите смелость мою… Я всё, как есть, понимаю… Вы – начальство, а Ефимка виноват… Только ради Христа… Бумага-то на него уже писана?

— Какая бумага? – недоумевающе переспросил Брагин, через голову Устиньи глядя на Иверзнева.

— Я объяснял им, что вы обязаны отметить в документах Ефима Силина как беглого и объявить розыск, – сумрачно пояснил тот.

При этих словах Устинья снова заплакала. Брагин, нахмурившись, вышел из-за стола и начал ходить по кабинету.

— Послушай, Устинья… – наконец, медленно подбирая слова, начал он. – Господин Иверзнев прав. Твой муж бежал, и существует определённый порядок в отношении беглых каторжан… Не в моих силах его изменить, и надо мной тоже есть начальство. Я понимаю, что Ефим тебе муж, но… Есть закон.

— Я всё, как есть, понимаю, барин, – повторила Устинья. Было видно, что она изо всех сил старается справиться со слезами. Последняя капля сбежала по её щеке, и Устя торопливо смахнула её рукавом. – Боже упаси меня вас просить… Вы здесь людям такое облегченье даёте, весь завод на вас молится, нешто я смогу… Чтоб у вас неприятности были… Николи, вот вам крест святой!

— Чего же ты хочешь в таком случае? – немного растерявшись, спросил Брагин.

— Христом-богом прошу… Ежель можно… Не пишите его беглым, воротится он!

Брагин даже не сразу нашёлся, что сказать, и не сумел справиться с невольной улыбкой. К счастью, Устинья не заметила этого: силы оставили её, и она, зажав рукой рот, чтобы не разрыдаться вновь, почти повисла на Антипе. Тот подхватил её, прижав к себе. Через плечо всхлипывающей женщины спокойно обратился к Брагину:

— Барин, дозвольте и мне сказать. Ефимка – брат мне, я его лучше всех знаю. Истинно вам говорю – у него дальше дури дело не идёт! Вот чтоб мне света божьего не увидеть, ежели он уже не пожалел, что с Берёзой связался! Атаман этот, будь он проклят…

— Так вы знали, кто он? – с интересом спросил Брагин.

Антип молча кивнул.

— Вот как… Но тогда ты должен понимать, что я не могу оставить это дело без внимания. Вы, оказывается, знали, а я вот узнал лишь два дня назад. Атаман Берёза – очень опасный человек. Убийство для него – пустяк, и у него за плечами их немало. Прошлым летом он бежал с зерентуйского рудника, зарезав двух солдат. А после, уже в деревне, прикончил целую семью, когда его отказались впустить в хату на ночлег. И с этого винокуренного завода он бегал лет десять назад, ещё не при мне.

— О-о-ох… – простонала Устинья.

Антип покачал головой, нахмурился. Вздохнул.

— Барин, я ж ему говорил… Ефимке-то… Да, видать, плохо говорил, моя вина.

— С завода Берёза бежал потому, что на него уже пришли бумаги с Зерентуя, – медленно выговорил Брагин. – Со дня на день я должен был отправить его обратно на рудник, где ему пришлось бы очень тяжело. Наш атаман об этом, видимо, узнал и предпочёл вовремя исчезнуть. Так что Берёзу можно понять… А вот Силина я, хоть убейте, не понимаю.