Онлайн книга «Прощаю – отпускаю»
|
— Дэвла… Устька… Ты только, ради бога, не волнуйся… – пролепетала, задыхаясь от бега, Катька. На Иверзнева она даже не взглянула. Её огромные, испуганные глазищи в упор смотрели на подругу. – Ты только, пожалуйста, не беспокойся… — Богородица пречистая! – Устя сбежала с крыльца и схватила цыганку за руки. – Что? Что, Катька? Ефим? Жив он?! — Да что ему сделается, варнаку! – с ненавистью выпалила Катька. – В бега ушёл! Нынче утром! От ям казак прискакал! Двое утекли – Берёза и Ефим твой! Да ещё говорят… Закончить Катька не смогла: Устинья вдруг, ухватившись за перила крыльца, покачнулась. И, сморщившись от внезапной резкой боли, согнулась пополам. Иверзнев едва успел подхватить её. — Господи, Устя! Что с тобой?.. — Не знаю… Ой… Михайла Николаевич, пустите меня… Катьку… Катька, ой… Ой, да поди сюда! А вы, Михайла Николаевич, уйдите, за-ради Христа… — Устя, ради бога, я врач! — Не мужское это… – Устинья из последних сил держалась на ногах, цепляясь за перила. – Ка-атька-а-а… Но цыганка уже поняла, в чём дело. Взлетев по ступенькам крыльца, она подхватила подругу и стремительно увлекла в лазарет, на ходу бросив Иверзневу: — Барин, не ходите, обождите! Убью, если влезете! — Ч-чёрт знает что! – выругался Иверзнев, неловко опускаясь на крыльцо и доставая папиросы. Пальцы у него дрожали, и, когда четвёртая папироса, нераскуренная, искрошилась в труху ему под ноги, Михаил оставил попытку закурить. Глубоко вздохнул, переводя дыхание, и вполголоса, яростно пробормотал: – Господи, ну что же он за скотина!.. — Так ты что ж, не знала ничего? – недоверчиво спросила Катька час спустя, отмывая под рукомойником красные от крови руки. Устинья, лежавшая на лавке, молча покачала головой. Она не плакала больше, но мокрые дорожки на её щеках ещё не просохли. – Тьфу, дура! – выругалась цыганка. – А ещё мужняя жена! — И что с того, что мужняя? Это у тебя четверо, ты всё знаешь… А я-то – впервой… И… Вот что вышло… — Да разве ты не чуяла ничего?! Голова не кружилась? Не мутило, по утрам особливо? Соли полизать середь ночи не тянуло? — Было… Всяко было… Только… Я ж думала, с устатку это всё да с беготни… — У-у-у, ду-у-ура! – тихо завыла Катька, хватаясь за голову. – А ещё знахарка! Три месяца тяжёлой проходить – и самой не дознаться! Устька, вот ей-богу, не врёшь ли ты, а? Устинья, не отвечая, снова тихо заплакала. Катька, наморщив смуглый лоб, с горечью смотрела на неё. — Ну да ничего. Не вой, – с нарочитой бодростью сказала она, садясь рядом с подругой. – По первости всякое бывает. Какие твои годы! Вы со своим Ефимом ещё полные углы накидаете… – тут цыганка осеклась, но поздно: Устинья разрыдалась так, что в дверь встревоженно заглянул Иверзнев. — Катька, ну можно мне, наконец? Что тут такое? — Скинула она, барин, – хмуро сказала Катька, наспех подхватывая с пола окровавленные тряпки и выливая в ведро розовую воду из лохани. – Дело обычное. Бабье, житейское. — Да… Да что же здесь обычного?! – вскипел Иверзнев, кидаясь к Устинье. – Что тут житейского?! Право, твоего Ефима повесить мало! — Да что вы кричите, он и не знал ничего, – тяжёлым от слёз голосом сказала Устинья, утыкаясь в угол подушки. – Господи… Да что же он, идол, сделал… Да на что?!. Катька, милая, побежи ещё! Узнай, что говорят! Ты умеешь, ты из человека душу вытрясешь, ежели надо! Может, врут, может, другой кто?! Не Ефим?! Перепутало, может, начальство что-то, господи… |