Книга Жёны Шанго, страница 44 – Анастасия Дробина, Дэн Бенимана

По сараю пробежал сквозняк, и Алайя тотчас умолкла. Это был Эшу, на которого ни в коем случае нельзя было смотреть: особенно сейчас, когда он стоял у неё за спиной. Она ощущала покрывшейся мурашками кожей горячее дыхание ориша. Затем Эшу рассмеялся: коротко и низко. Алайя не могла поднять рук в ритуальном благодарственном жесте и сделала то, что советовали в этом случае Матери: открыла своё ори, вообразила себя – сильную, свободную, здоровую, – на берегу жёлтой реки Ошун в земле Ифе. В своём ори люди делают то, что им угодно, и ориша видят это. Увидел и Эшу. И, хохотнув напоследок ещё раз, ушёл.

А следом за ним спустилась Ошун. Ещё не открыв глаз, Алайя услышала её весёлый смех и перезвон браслетов, и от радости чуть не остановилось дыхание: она всё-таки пришла! Она здесь, её прекрасная и весёлая Ошун! Алайя улыбнулась потрескавшимися губами. Прошептала:

— Оро ейе, Ошун! Прости меня… У меня нет для тебя тыквы, нет цветов, нет бананов… Нет золотистой каши… Нет даже каури! Я не успела ничем угостить тебя, но ты… ты всё равно здесь! Я не страшусь умереть, но мой сын! Мой сын, мой Зумби!..

Ошун склонила над ней прекрасное лицо, и звонкий голос ориша вошёл в сердце Алайя:

— Дочь моя, не тревожься ни о чём! Я знаю твою жертву и ценю её. Ты будешь жить. Твой сын будет жить. Твой муж останется невредим. Это обещаю тебе я – Ошун, исток жёлтой реки в царстве Иле-Ифе, я – сияние и свет, я – игра солнца на тёплой воде!

Сияющие глаза ориша приблизились к лицу Алайя. Золотистое тепло заполнило её ори. Алайя слабо, благодарно вздохнула – и лишилась чувств.

Баия, наши дни.

— Благодарю вас, Мария, вы прекрасно справились. Это именно то, что мне было нужно. Поезжайте домой, отдохните. Сегодня вы мне больше не нужны.

Секретарша улыбнулась и вышла. На столе доны Каррейра остался лежать большой свёрток из коричневой упаковочной бумаги.

Спустя полчаса Нана Буруку вернулась к себе домой в Рио-Вермельо. Сумочку и папку с документами она оставила в машине: руки женщины были заняты свёртком. Осторожно положив его на столик в прихожей, дона Нана сбросила туфли, скрылась в ванной, оттуда крикнула прислуге, что та может быть свободна на целый вечер, дождалась хлопка входной двери – и вышла из ванной босиком, переодетая в свободное бело-лиловое платье.

Через несколько минут на полированном столе в спальне стояли два десятка свечей, и от яычков пламени по потолку прыгали тени. Одним взмахом ножа дона Нана рассекла бечёвку, спутывающую свёрток, и та соскользнула на пол. Следом шуршащим комком отправилась бумага. На столе оказались две керамические статуэтки – Шанго, поднимающий свои мачете, и Ошосси с луком, опущенным вниз. Отойдя на два шага и сощурив глаза, дона Нана оценивающе посмотрела на статуэтки.

— Да… Ты действительно талантлива, моя Эвинья. Это надо признать, – задумчиво проговорила она. – Кто бы мог подумать… Столько сил вложить в обычные «чудеса»! Расточительно, девочка, весьма расточительно… и неосмотрительно. Что ж – тем лучше. Право, Эва, стоило бы тебе поменьше любить твоих братьев! Уж кто-кто, а эти двое ни капли того не заслуживают.

Керамический Шанго смотрел на неё со стола – в упор, мрачно и яростно, словно понимая, для чего он оказался здесь. Дона Нана вышла в кухню – и тут же вернулась с тяжёлым металлическим молотком для отбивания мяса. Язычки свечей, дёрнутые сквозняком, затрепетали, грозя погаснуть, и по лицу Шанго заметались рыжие сполохи. Дона Нана медленно переложила молоток в правую руку и шагнула к столу.