Книга Либелломания: Зимара, страница 193 – Н. Мар

— Да, я уже записалась на приём.

— Что ж, так каков план?

В этом и состояло задание. Доктор имел в виду годовой план на случай, если на Цараврии у нас ничего не получится. Если Кай не инкарнирует. Штрембл Шпай настаивал, что это поможет мне выстоять первое время, и в теории я была с ним согласна.

— Просто найму ещё одного психиатра, а может, двух-трёх… доктор Шпай, я могу позволить себе целую клинику.

— Нет, это легкомысленная халтура, — перебил Шпай.

Он хотел, чтобы я представила жизнь после, а не жизнь без. И она должна была если не понравиться, то хотя бы устроить. Чтобы мне было куда «сбежать» в первые дни после неудачи. Конечно, жизни благополучней, чем теперь, я давно не знала. Лучшие дети, лучшие друзья и лучшие проценты по вкладам в Хитиновом банке. Я больше никого не боялась, не мёрзла, не голодала и полгода в глаза не видела токены. Их и въездные визы отменил лидмейстер Риго Нагао. Я даже не могла припомнить, когда в последний раз получала обыкновенный синяк или царапину. Но не чувствовала себя счастливой только потому, что всё могло обернуться хуже, или что гораздо хуже приходилось кому-то другому. Нет, это временами утешало. Но в утешении ведь и нуждаются только несчастливые. На что Шпай твердил:

— Пойми, лишь допустив, что Кайнорт никогда не вернётся, ты не убавишь и не прибавишь его шансы на спасение в реальности. Ты можешь помочь или помешать только себе.

— Давайте я вам кое-что покажу, доктор Шпай.

Я поднялась из кресла, и голография Шпая, поведя усами, отправилась за мной по воздуху. Чувствительные ретрансляторы позволяли абонентам свободно передвигаться по всему одонату. Крыло, которое было уже достроено, отделано и заставлено, вместило бы пять-семь прежних квартир Бритца в Эксиполе. Вот где пригодились бы имперские минипорты. Проект одоната создавали для крылатых жильцов, которым были нипочём пятьсот метров от гостиной до мезонина над третьим этажом. А я что-то задыхалась в последнее время. В мезонине хранилась всякая всячина, предназначенная для обстановки второго крыла (всего их планировалось, конечно, четыре, с анфиладой галерей по центру). За штабелем картин прислонилось к расстроенному эублефону старое зеркало. Без аккумулятора оно держало своё мнение при себе и показывало одно только отражение в реальном времени. Поверхность стекла затенял тонкий слой пыли. Из-за него меня в нём было почти не видно, а голография Штрембла Шпая казалась неразборчивой неоновой вывеской.

— Мы так долго шли за отражением, Эмбер?

— За метафорой, доктор. — Я нарисовала пальцем на пыльном зеркале цветок без одного лепестка. — Отражений полным-полно внизу, да только там слишком чисто.

— Уже полгода не могу дорисовать ни одну позабудку, — пробормотала я.

И последний лепесток упал стрекозе на хвост:

— Кай — рисунок пальцем на моём зеркале. Оно пыльное: это тень на моих поступках, туманное прошлое, карминский песок и прах родителей. Нужно прояснить отражение, чтобы идти дальше. Да, доктор. Но если я вытру пыль — Кай тоже исчезнет.

— И всё-таки: вытри зеркало. Ну же, это ведь только метафора, Эмбер.

Я смахнула пыль ветошью. И прояснилась в отражении. Больше не тусклая нечисть. Но стрекоза пропала.

— Видите, доктор? Белый свет выносит или его, или меня, но не нас вместе.