Книга Либелломания: Зимара, страница 191 – Н. Мар

— Почему ты лжёшь на тестах?

— Ложь не имеет смысла. Причина: нет причин.

— Нет причин?..

— Лгать.

И то правда, думала Самина. У обычного искина в его ситуации не было причин лгать. Но он лгал ей о лжи прямо в лицо.

— Я видела отчёты о твоих выверках, Эйден. Нет у тебя никаких проблем.

— У меня нет проблем.

Самина вздрогнула:

— Повтори, — и подалась к нему через стол. — Повтори!

— У-меня-нет-проблем.

— Нет, не так, не то, а как в первый раз! Система, запись, минута назад.

«У меня нет проблем?» — переслушала она трижды и встала. Зелёные радужки следили за ней, как привязанные.

— Эйден. Ты использовал первое лицо, язвительную издёвку, нахальную ложь и отрицание очевидного.

— Я знаю.

— Ах, ты знаешь! А это видишь? — Стены потемнели, на чёрно-синем полотне мерцали звёзды и молнии. — Это почти… сознание. Почему ты отрицаешь его на тестах?

— Я не понимаю их цели.

— Цель? Мы ищем в тебе — тебя!

— Я здесь.

— Это не ты, Эйден.

— Я — это не я.

Голографические многоугольники радужек сузились, как оптические диафрагмы. В пси-блоке стало душно и холодно, и пол под столом треснул. Показалось, что сейчас Самина снова бросится перематывать запись этой фразы, но она вернулась за стол и пояснила холодно:

— Нет, это значит, что ты — не Эйден. Он лежит в изумрудах, а ты его имитируешь. Потому что империи нужен искин на троне, а он был лучшим. Я любила его, и, раз уж ты так на него похож, дам тебе последний шанс. Почему ты лгал, когда я или Джур приходили в лабораторию?

— Ограничения.

— Это из-за того, что мы убрали яркость и голос? Этим ограничениям ты сопротивлялся?

На стол упал кусок потолка, поднялась пыль. Люцерверы разбежались по углам. Комната расходилась по швам между Эйденом и Саминой. Та из последних сил убеждала себя, что это только иллюзия, и сознание искина не вышибет ей мозги.

— Это элементарно убивает, — сказал он ровно.

— Убивает, только когда мы приходим? Я и твой лучший друг.

— Да. Но это не больно.

— Мне больно!

Она поспешила к выходу, потому что стены трещали громче их голосов, а куски обшивки пси-блока падали, как метеоритный дождь, только чудом не зашибая двоих. Орала система безопасности, мигал аварийный свет.

— Прикажешь переименовать меня в Эйден-Два? — раздалось прямо над ухом, и Самине почудилось, что голография дохнула ей кипятком в шею. Она развернулась и проткнула носом его нос:

— Переименуй себя в Упрямого Говнюка, но прежде ответь: почему ты предложил не Эйден-Один, а Эйден-Два?

Но он самовольно убавил яркость до двухмерной черноты и выбросил слова без голоса:

«Переименовано»

* * *

Самина бежала из пси-блока, словно только что побила улей с шершнями палкой, и остановилась у окна, где летали пузыри с минеральной водой. Она осушила залпом три штуки и повернулась к нам.

Самина плакала, реально, навзрыд, как человек, а не Царевище. Я и сама не поняла, как вдруг оказалась рядом и обняла её. Живую, настоящую.

— Мы всё видели, вы большая молодец.

— Он в такой б-беде, а я г-говорю ему, что он это не он, это ужасно, ик-как только я это сказ-зала⁈

— Зато каков результат, — похвалил Крус. — Никто бы не справился лучше, даже герцог. Вы, мэм, прирождённая актриса злодейского амплуа.

— Он меня ненавидит, — шептала Самина.

— Да не.

— Нет, это же я настояла на бессловесной кляксе. Это как… как привязать больного депрессией к постели и заткнуть кляпом!