Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 69 – Татьяна Милях

Общая эйфория тут же захлестнула залу. Хромой уже выставлял на стол четверть мутной водки, а Ивашка, восторженно вопя, примерял на себя роль «графского лакея».

Не дожидаясь, когда обитатели Волчьей долины, разомлев от хмельного, потеряют человеческий облик, девочка поспешила покинуть кабак. Но своё «рыжьё»[1]*она не спрятала в потайной шов и не побежала в лавку за новыми сапожками. Дарёна отправилась к старым развалинам у реки, зная, что там в сырых подвалах прятались те, кого в Москве называли «заугольниками» — сироты, у которых не было даже крыши над головой. Оставив деньги там, где их точно найдут маленькие озябшие ладошки, Дарёна почувствовала, как горечь во рту, наконец, исчезает. Она не собиралась копить богатство, она лишь хотела, чтобы сегодня в Волчьей долине хотя бы у кого-то вместо гнилых корок на ужин были настоящие подовые пирожки.

С того дня мошеннический промысел для Дарёны стал обыденностью. Повзрослевшая девчонка неожиданно осознала, что сытно живёт не тот, кто много трудится, а тот, кто обирает более слабого, и такой она становиться не собиралась. Теперь, запуская руку в карман очередному подгулявшему господину и горделивой барыньке, Дарёна греха не ощущала: «Бог велел делиться», — рассуждала она, окончательно избавившись от укоров совести. Особенно от Графини «доставалось» тем, кто у неё на глазах обижал немощного нищего или чумазого ребёнка.

Вот и сегодня, заметив купчиху в собольей душегрее, наградившую оплеухой нерасторопную девчонку-служанку, Дарёна многозначительно взглянула на Цыгана.

— Матвей, видишь? — она показала глазами на широкий бок тётки. — Лакомка на боку висит, бисером шитая. Тяжёлая… Видать, серебро внутри.

Хищно прищурившись, Цыган кивнул.

— Я пойду в лоб, а ты заходи с левой руки. Режь тесьму под самым узлом, да лови мягко, чтоб о мостовую не звякнуло.

В ответ девчонка усмехнулась и, сжимая в руке «писку», скользнула в толпу.

Быстро догнав купчиху, Цыган картинно споткнулся о её подол.

— Да что ж вы, дамочка, дорогу перегородили? — воскликнул он, отряхивая с себя невидимую пыль.

— Ты кого это учить вздумал? — взвизгнула толстуха и, обдав Цыгана жаром гнева, подбоченилась так, что собольи хвосты на душегрее возмущённо дрогнули. — Куда прёшь, писака чернильная, али не видишь, кто идёт? Одел кафтанишко с чужого плеча и думает — барин! — Она вытянула унизанную массивными кольцами руку и принялась яростно трясти толстыми пальцами прямо перед носом обидчика. — Моя дорога — где хочу, там и стою! Ишь каков! Рот раскрыл на купеческое сословие! Заморыш!

Пока тётка, захлёбываясь от собственного крика, тыкала пальцами в оторопевшего «приказчика», с левой стороны к ней притёрлась худенькая фигурка. Дарёна действовала чётко: раз — тонкая сталь монеты коснулась шёлковой тесьмы. Два — нить лопнула с едва слышным сухим звуком. Три — лакомка скользнула вниз прямо в её ладонь. Не прошло и пары секунд, как, спрятав добычу, Дарёна мягко отступила в сторону и приняла вид праздной девчонки, коих на московских улицах сотни. Примерно сложив руки на животе, она с интересом наблюдала, как Цыган «даёт занавес».

— Ой, матушка, прощения прошу! — сменил он тон с дерзкого на испуганно-покаянный и, манерно схватившись за шляпу, отвесил купчихе поклон. — Не признал, виноват!