Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 68 – Татьяна Милях

— И где тебя носило? — бросив взгляд на подошедшую к столу девчонку, проворчал Матвей, лениво обгладывая кость.

— Небось опять у церкви поклоны била, — хихикнул притулившийся поодаль Ивашка.

Не обращая внимания на насмешливые взгляды Хромого и Камчатки, Дарёна молча достала бумажник и положила его перед главарём.

— Мать честная! — выдохнул Хромой, пялясь на чужую добычу.

Разглядывая добротную тиснёную кожу, Рыжий прищурился.

— Такие вещи под ногами не валяются… Это ж чей закрас, Графиня? — он открыл кошелёк, и его рыжие брови удивлённо взлетели вверх. Внутри бумажника пухлой пачкой лежали ассигнации. Главарь вытащил одну и внимательно оглядел плотную бумагу с водяными знаками и витиеватой надписью: «Действует к пользе онаго».— Глядите, братцы! — Рыжий потряс бумагами в воздухе. — Тут на пол-Москвы хватит!

— Дай глянуть! — Камчатка выхватил одну ассигнацию и, посмотрев на свет, даже попробовал «на зуб», будто это золотой червонец. — Настоящая! Гляди, Хромой, тут и вензель императрицы, и водяная метка.

— Добрый куш, — перестав жевать, проговорил Цыган и, пытливо уставившись на подопечную, спросил. — И чью же ты мошну выпотрошила, малая?

— Одного павлина в заморских кружевах, — глухо ответила Дарёна, и в её глазах на миг снова вспыхнул холодный огонёк. — Из тех господ, у кого манжеты белее снега, а совесть чернее дёгтя. От такого духами за версту разит, ходит гоголем, дамам ручки лобызает, а сам — вор почище нашего, только законы для него не писаны.

— С такого не грех и шкуру спустить, не то что эту кожу выпотрошить, — одобрительно хмыкнул Цыган.

— Ограбить такого — всё равно что милостыню у Бога выпросить, — согласилась девчонка.

— Ишь, как заговорила... Зубасто! — крякнул Рыжий, пересчитывая ассигнации.

— И что? Всё гладко прошло? — Цыган озабоченно нахмурился.

В ответ Дарёна ядовито ухмыльнулась:

— Как по маслу. Он в своём бархате и не заметил, как его выпотрошили.

— В бархате? — переспросил Рыжий, удивлённо приподнимая бровь. — Ну ты, Графиня, бедовая, раз бархатного барина осмелилась пощипать, — и, взглянув на девчонку, прищурился. — И не дрогнула рука-то? Бархат — он ведь, зараза, чуткий, а барин твой, небось, не из пугливых.

Глядя прямо в глаза главарю, Дарёна вспомнила ту предательскую дрожь в кондитерской, которую ей пришлось унимать, до боли сжимая кулаки, и ответила настолько спокойно и холодно, что в подвале Волчьей долины стало тихо.

— На таких, как он, у меня рука всегда твёрже стали будет. Потому как не кража это была, дядька Потап. Это я... своё забирала.

Перестав ухмыляться, Цыган медленно отложил в сторону недоеденный кусок, неожиданно осознав, что в его маленькой «ученице» проснулось нечто такое, что поопаснее любого воровского мастерства.

Рыжий долго смотрел на девчонку, словно взвешивая её слова, наконец, усмехнулся, обнажив крепкие зубы, и отсчитал несколько бумажек и монет серебра.

— Ладно, Графиня. Слово твоё крепкое, а дело чистое. Держи долю — заслужила честно. С таким кушем ты теперь в Долине королевой ходить будешь.

— Благодарствую, дядька Потап, — Дарёна невозмутимо приняла деньги. Серебро было холодным, а ассигнации — мягкими, противными на ощупь.

— Ну, Дарёнка! Ну, девка... Ну, удружила! — воскликнул Рыжий, потрясая в воздухе ассигнациями. — Теперь неделю гулять будем! Вся Долина за твоё здоровье пить станет.