Книга Золото, перина и ночная чертовщина, страница 69 – Флор Веско

Голос спросил:

— Скажи мне, дитя: что такое колдовство?

Садима поняла: вопрос – это испытание. Она вспомнила сверхъестественные вещи, происходившие в замке на ее глазах, и то, что рассказал ей Адриан. Но если ограничиться этим, ответ ее, вероятно, окажется слишком неполным и наивным. Она закрыла глаза и спросила себя, что она по-настоящему поняла про колдовство. Как ощущает это нутром.

— Колдовство – это внутренняя музыка.

И, поскольку подобное утверждение, едва оно сорвалось с губ, показалось ей слишком смутным и нелепо высокопарным, она уточнила:

— Нужно слушать, как бьется сердце, как течет по венам кровь, как легкие расширяются от дыхания. Это задает мыслям нужный ритм, и тогда рождается фраза, в которой есть некоторая сила. Мне так кажется. Я еще не умею этим управлять.

Это был самый искренний ответ, какой могла она дать. Огромные плиточные глаза смотрели на нее пристально.

Садима подумала, что еще колдовство – это когда у тебя есть собственная кровать-палатка, когда отдаешься в ней грезам, ищешь наслаждения, придумываешь юношу, который смотрит на тебя так, что трепещет кожа, но это она оставила при себе. Это колдовство – ее личное.

— У тебя дар заклинаний, – сказал голос.

Звучал он как будто с уважением.

Садима скромно потупилась, как она часто притворничала перед семейством Уоткинс.

— Ты должна им пользоваться. Разве ты не хочешь иметь больше силы? Стать могущественной женщиной и показать им всем?

— Да, миледи.

— Подойди, – сказал голос.

Садима не имела ни малейшего представления, куда она должна подойти. Она осторожно обошла глаза и встала перед стеной с говорившей отдушиной и ушными каналами.

— Я долго разгадывала тайну философского камня. И под конец нашла, как создавать золото. И этот дар я передам тебе. Представляешь? Все, до чего ты дотронешься, превратится в золото. Вот чудо, не правда ли?

— Да, миледи.

— Дай мне свои руки.

Садима прислонила ладони к теплой стене. Они ушли в нее по запястье, и стена вновь затвердела. Дрожь пробежала по Садиме и сдавила живот. Руки ее были замурованы в камне. Если леди Хендерсон задумала наказать ее, она попалась в ловушку.

Садима сосредоточилась на том, что чувствуют ладони. Видимое часто оборачивалось в этом замке обманом. Она больше доверяла осязанию, чем глазам. Она вся погрузилась в ощущения, которые посылали ей нервы кончиков пальцев. Те, что чувствительнее и точнее кошачьих вибрисс, вспомнилось ей.

Она почувствовала, что запястья ее вовсе не замурованы. Она погрузила руки в плоть, в чье-то тело, как в тот раз, когда свежевала кролика.

— Повезло же тебе, дитя! Знала бы ты, как я щедра! Я передаю тебе огромную силу.

— Да, миледи.

Все они одинаковые, эти господа… Гордятся собой и не могут поставить себя на место другого. Даже делая подарок, они прежде всего радуются собственной щедрости.

Садима вслушалась во внутренний ритм леди Хендерсон. Это было нетрудно: руки ее были в ней. Ритм был прихотливый и неспешный: пульс замка, пульс замурованной в нем женщины.

Садима приготовилась. Она ощутила ладонями некую волну, что вот-вот проникнет в нее через кожу. Мать Адриана произнесла:

— Я дарую тебе золотой дар, дар Мидаса. Скажи, что принимаешь его.

Садима искала заклинание, оно должно было совпасть с ритмом леди Хендерсон. И вот она подняла голову. Вместо ожидаемого «да, миледи» она твердо ответила: