Книга Золото, перина и ночная чертовщина, страница 65 – Флор Веско

— Зрение, обоняние у человека развиты куда хуже, чем у многих зверей… – прошептал Адриан. – Но из всех животных он лучше всего чувствует прикосновения. Осязание у него тоньше, чем даже у кошек на вибриссах – знаешь, это их усы.

Он пробежал пальцами по ее плечу. Рука его спустилась к округлой мышце. Как бы в напоминание он погладил мышиную спинку. И снова прощупал ее, сперва тихонько, потом с нажимом, зачарованный игрой мускулов, перекатывавшихся у него под ладонью. Он задержался на тонкой локтевой кости, выступавшей на запястье и так ему нравившейся.

— Чтобы реагировать на возбуждения, вся кожа пронизана тактильными рецепторами. Но не всюду одинаково… Есть участки, где их меньше, как, например, спина или ноги.

Он провел пальцами по позвонкам до самого последнего, где и осталась лежать его ладонь.

— Но есть места, где нервных окончаний особенно много.

Садима ждала продолжения.

— На кончиках пальцев, ладонях, ступнях, языке, губах и между ног.

Адриан перечислил их быстро, точно повторял урок.

— Проверим, – сказала она Адриану.

И Адриан проверил.

Садима должна была признать, что учебники анатомии знали, о чем говорили. Под пальцами Адриана целые участки ее кожи пробуждались, возбуждались, заряжались. Ей показалось, что ее тело тоже умеет делиться на части. В горле и бедрах забились волны. Голова исчезла – наверное, отлетела и парила теперь где-то под потолком.

Адриан отстранился, чтобы лучше ее рассмотреть. Его ласковые прикосновения обтачивали тело Садимы, кожа ее порозовела, затрепетала возбужденно и радостно.

— Во вторую ночь я спрятал под матрасом свой глаз, – сказал он.

Садима приподняла голову и увидела в его взгляде себя, желанную. Она знала этот взгляд, потому что грезила о нем тогда, на высокой постели, играла с ним, как с жемчужиной. Взгляд ее обволакивал, обнимал, а там, где он замирал, становясь еще пристальнее, по коже пробегала дрожь.

— А в третью ночь я спрятал свой язык.

Адриан склонился над ней и повел беседу с ее кожей. Кончик языка завязал разговор со впадинкой ключицы. Потом поболтал о том о сем с шеей. Прижавшись лицом к ее коленям, он прочел внутренней части бедер поэму. Затем остановился и поднял голову.

— Не знаю, как ты к этому отнеслась – к частичкам меня в своей постели. Надеюсь, ночи ты провела хорошо. Ты ни за что не хотела сказать мне правду, когда мы играли в ту игру, помнишь?

Садима пыталась перевести дыхание.

— Признаюсь… иногда я бываю закрыта, – сказала она. – Как устрица.

Адриан подумал о жемчужине.

— А теперь? – прошептал он ей на ухо.

Она приподняла голову.

— Теперь?

— Можно я войду?

Садима кивнула.

* * *

Она уснула, прижавшись к нему, наслаждаясь тем, как ее голая кожа касается мягкой и теплой рубашки Адриана. И спала очень крепко.

Наутро она ускользнула прежде, чем он проснулся. Вернувшись в свою комнату, она переоделась и, даже не позавтракав, возобновила поиски.

Она знала, что следовать за кошкой бессмысленно. Не забыла, что Адриан с дворецким перерыли весь замок, каждый его уголок. И все же не желала признавать поражение.

Она вошла наугад в какую-то комнату, открыла шкаф и… изумленно раскрыла глаза. Он весь был заполнен маленькими стеклянными пузырьками с блестящей охряной жидкостью, стоящими друг на дружке. Их было несколько сотен. Садима подбежала к комоду: каждый ящик набит мотками лент так, что того и гляди треснет. В других комнатах она нашла огромные бочки, ломящиеся от позолоченных орехов, горы пшеничных зерен, каждое в три раза больше обычного, и в качестве последней насмешки одна из гостиных была до самого потолка набита сеном.