Книга Сказания о ёкаях, страница 250 – Анастасия Гор

— Пожалуйста, не злись, когда проснёшься, – прошептала она, утёрла блестящую испарину со лба Странника рукавом, собравшуюся под бровями, и прижалась щекой к его щеке, вдохнула запах – мускус, огонь и полевые травы, – пытаясь хоть что-то от него с собой унести. – Я могу забыть, как ты выглядишь, но никогда не забуду ни того, что ты сделал для меня, ни того, что чувствовала рядом с тобой, ни уж тем более того, как тебя зовут. Ничто и никогда не сотрёт тебя для меня, даже Матерь Всех Матерей. Я всегда буду помнить. Ты навеки мой единственный учитель-лис, Ивару из Эдзо, Великий Странник.

То, чему Кёко до сих пор не решалась дать название, но что медленно завязывалось в ней узел за узелком с первой встречи и наконец-то затянулось пышным бантом, возобладало и пододвинуло её голову ближе. Кёко поцеловала Странника осторожно и медленно, прижалась сухими губами к губам горячим и слегка приоткрытым в тяжёлом дыхании.

Хосокава тогда, год назад, целовал её совершенно иначе – грубо и ревностно. Даймё Шин, пытаясь дотянуться до души Рен, – нежно и страстно. Странник же не целовал её вовсе, даже не двигался, но именно этот поцелуй Кёко, несомненно, сочла самым прекрасным из всех. Вкус, правда, был солоноватым и горьким от чая, которым Юкиши его после ранения отпаивала, и лихорадка будто на Кёко перекинулась, настолько ей сделалось жарко и душно. Она пересчитала взглядом все трещинки на его нижней губе, прежде чем заставить себя отстраниться; как следует запомнила то ощущение, когда его губы приминаются под её и как слегка ощущаются под ней острые клыки, если надавить.

Несомненно, к третьему своему поцелую Кёко подошла очень ответственно, как Странник когда-то и велел.

— Юкиши, – окликнула её Кёко, когда через пять минут уже выходила из хижины. Обе ладони всё ещё щекотал призрачный мех, который она совсем недавно перебирала на прощание – чёрный и кремовый, лисий и кошачий, ибо Кёко и до Мио дотянулась напоследок, погладила перед уходом между ушей. Теперь её ничего больше на равнине Насу не держало, но на крыльце, спускаясь следом за Соей, она вспомнила, что хотела спросить. – Ты увидела что-то, когда я назвала тебе своё настоящее имя?

— О чём ты?

— Моё прошлое. – Кёко замолчала, потому что недоумённо молчала Юкиши. – Ну… Странник говорил, ёкаям нельзя называть своё настоящее имя, потому что они сразу и всё остальное про тебя узнают. Не уверена, про всех ли ёкаев он говорил – Сое моё имя, судя по всему, ничего не дало, например, – но, когда мы были у императрицы кошек или пришли в деревню…

— Учителя нужны для того, чтобы учить, – произнесла Юкиши. – Иногда один из их уроков – то, что ложь нужна во благо.

Кёко вдохнула, набрав в лёгкие морозного воздуха до отказа, а выдохнула, кажется, уже в лесу, когда хижина скрылась за деревьями. Кусанаги-но цуруги на поясе раскачивался от каждого её шага, и этих шагов предстояло сделать ещё многие тысячи тысяч.

Кёко Хакуро возвращалась домой. Под её воротником что-то украдкой звенело.

* * *

— Мне конец! Мне конец! Мне конец!

Снег в Эдзо всегда был другим. Не белый, а серебряный; не просто холодный, а пробирающе-ледяной. Даже хрустел он под поступью совсем иначе, трещал, как стекляные крылья витражных кайдзю, коими, любимыми, пришлось пожертвовать. Из-за этого после пробуждения одно чувство вины сразу сменилось другим, а потом добавилось третье, четвёртое… Страннику казалось, что он всё ещё где-то там, но нет, он был здесь, но это «здесь» впервые оказалось хуже. Потому что, как и вина, одна потеря повлекла за собой другую. Так всегда в его жизни было – череда нескончаемых страданий.