Книга Сказания о ёкаях, страница 248 – Анастасия Гор

— Как приятно это слышать, – улыбнулась Аояги, краешки высохших губ едва натягивались. – Прошу, никогда больше не возвращайтесь в Камиуру, госпожа. С господином Ивару оставайтесь, ваше место рядом с ним. Пожалуйста, позвольте ему позаботиться о вас. Никто не должен вас найти, узнать, кто вы такая… Ваш секрет в моих корнях, там он навеки и останется.

— Аояги! Что с Цумики и Сиори? Что с Кагуя-химе? Аояги, умоляю, ответь!

Но она уже никому не смогла бы ответить – рассыпалась в руках Кёко на две части: одна состояла из жёсткой древесной коры, а вторая – из розовых лепестков. Все это подхватил и закружил перед лицом Кёко ветер, и она, рыдая взахлёб, как могла пыталась их удержать, до последнего хватала пальцами и сгребала в охапку. Но в конце концов ветер забрал своё, и у Кёко ничего не осталось, кроме мокрых, разъеденных солью щёк, трясущихся рук и немого ужаса, по сравнению с которым даже страх смерти казался блёклым и ничего не значащим.

«Сикигами есть слуга». Именно так твердило большинство оммёдзи. Но большинство и кошку бы другом не назвали, однако у Кёко была Мио. Большинство из них сказали бы, что невозможно дружить с тем, кто прячет своё лицо под маской и всё время врёт, и всё же у Кёко был Соя. Большинство бы сроду не доверили свою жизнь лису, сколько бы ни было у него хвостов… Поэтому Кёко и не слушала большинство. Для всего рода Хакуро Аояги была такой же его частью, как сестра или даже мать.

Кёко уже устала хоронить родных.

— Моя семья, – прошептала Кёко не то самой себе, не то Сое, наблюдающему за ней с крыльца с несвойственной ему робостью. – Не возвращаться домой, Аояги? Ты шутишь?.. Это первое, что я сделаю. А второе…

«Я уничтожу всех, кто посмел на мой род посягнуть».

* * *

Рёбра трещали, живот вокруг пупка горел, когда она натягивала на себя вещи – красные и жёлтые, позолоченные и ещё не просохшие от крови, – а остальное, что не налезало на бинты, запихивала в узелок. Одеться полностью самой из-за них же было трудно, ей в этом помощь Сои понадобилась, и она даже в одном дзюбане перед ним предстать не постеснялась, просто повернулась спиной и сказала, что и где завязать, раз он так мастерски справился с этим тогда перед свадьбой. Тревожить швы было опасно, Соя заколебался, когда Кёко подала ему в руки пояс, но, послушавшись свирепого взгляда, и его затянул. Кёко шипела, стискивала зубы, но ей сейчас любая защита нужна была – и любое оружие.

Ибо впервые она отправлялась в путь совершенно одна.

— Он тебя всё равно отыщет. В тебе сейчас и есть он, его дух и кровь, я говорила.

— Так скажите ему, чтобы не искал.

— А дождю ты можешь сказать прекратиться? Ветру – дуть, а морю – волноваться?

Кёко ничего Юкиши не ответила, пронеслась мимо неё, утешающей вновь капризничающего младенца у окна после её отсутствия, и принялась запихивать к пожиткам лекарства и мазь – даже ту склянку, которую выменяла у мудзина с помощью Мио для глаза и которая не разбилась в её рукаве лишь потому, что из зачарованного стекла была сделана или же из самой судьбы, не иначе. Тогда Юкиши заговорила снова, всё пыталась достучаться до её разума, в котором лишь мысль о разрушенном доме и – упаси Идзанами! – мёртвой семье теперь билась, и никакая другая не смогла бы её побороть: