Книга Сказания о ёкаях, страница 208 – Анастасия Гор

— Да-да, это определённо то самое место! Не сомневайся, – заверила её Мио и подтолкнула вперёд.

Сомнения Кёко, однако, никуда не делись: она хорошо знала Мио, а ещё то, что торговцы на рынке часто, моны серебряные из чужого кошелька пересчитывая, кричат «Не обманываю!», а разбойники, когда на дорогу перед одинокой девой выскакивают, – «Не обижу!». И всё же Кёко ступила на порожек, по бокам от которого тянулись заросли земляничных кустов, и стоило гнилой дощечке прогнуться под её сапогами, дверь тут же открылась. Из щели пролилась тень несуразная и бочкообразная, а затем наружу высунулся чёрный, мокрый и блестящий нос.

— А? – опешила Кёко. – Это что, барсук?

— Гости, гости! Но Кабукири не ждал гостей. Значит, пациенты, пациенты? Пациентов Кабукири ждёт всегда, в любое время!

Нос несколько раз дёрнулся, со свистом обнюхивая оцепеневшую Кёко, и за ним из щели выглянула полосатая длинная морда – две полосы чёрные, на которых маленькие бусинки-глазки совершенно теряются, а между ними – широкая белая с белыми же круглыми ушками. Кимоно на барсуке – нет, на мудзине – тоже было двуцветное и полосатое, бирюзово-зелёное. Вокруг его пуза шло аж целых два пояса – длины одного, видимо, не хватило, чтоб всё наеденное подобрать.

Цок-цок-цок! Шурх-шурх-шурх!

Длинные блестящие коготки цокали об пол, а тяжёлый пушистый хвост волочился позади и подметал его. Мудзина косолапил, переваливался с одной лапы на другую и хотя в росте доходил Кёко лишь до груди, чуть её не задавил, когда бесцеремонно втаскивал в минку, ухватившись за край того простого льняного кушака, которым она теперь кимоно вместо любимого утерянного оби подвязывала.

— Входите, входите! Свет не впускайте, не люблю. Говорите, говорите, что нужно и где болит, а лучше показывайте, так будет быстрее.

Кёко едва не снесла тансу^[107], пододвинутый вплотную к двери – видимо, чтобы уж наверняка загородить собой солнце, – и случайно наступила на упавшую ей под ноги связку трав, не успев разуться на входе. Таких связок под потолком висело немерено, а ещё – полынные сигары, которыми, слышала Кёко, лекари прижигали открытые и кровоточащие раны; скрутки из женьшеня и софора, палочки успокаивающего горного мататаби, источающие лимонно-цветочный аромат, и различные ниои-букуру – матерчатые мешочки, набитые невесть чем, но всегда душистым и благовонным. Миски с водой и кадки с ещё не растаявшим снегом громоздились недалеко от жаровни, которая, будучи сердцем любого дома, жизнь в нём и поддерживала, высушивала воздух и травы, гнала жар по коридорам, как по венам. Коридоры и комнаты не ширмами образованы были, как у всех, а промысловыми ящиками и рыболовными сетями, на которые мудзин домашнюю утварь подвязывал: где половник поблёскивал, где – кастрюля.

Кёко осторожно перешагнула через несколько дзабутонов и отметила мысленно, что те непыльные и чистые, а травы, судя по насыщенному цвету, не лежалые. Значит, процветает-то врачебное дело мудзина.

«К нему, очевидно, ходил Странник? Мог ли в таком случае Странник что-нибудь ему сказать?..»

— От тебя знакомо пахнет. – Мокрый звериный нос вдруг оказался к лицу Кёко ближе, чем её собственный, когда она наклонилась, чтобы всё-таки проявить уважение и снять сапоги, пускай мудзина это, судя по всему, волновало не шибко: по всей комнате тянулись грязные следы от его собственных лап. – Вараби, удо… И моей слюной. Мазь? Для тебя, дитя, Дикий лис брал тогда мазь?