Книга Сказания о ёкаях, страница 206 – Анастасия Гор

Острые рога о́ни почти задели её кошачий нос, так низко он наклонился, глядя ниже, чем следовало, куда-то на шею или губы. От маски Сои веяло жаром, будто щёки его полыхали под ней, а сквозь узкую щель вместо рта тянулось тёплое дыхание и низкий смех, в котором он рассыпался независимо от того, что бы Кёко ему ни сказала. Нет, всё-таки было у них со Странником кое-что общее: именно этот их смех и лисья сущность. Только один лисом был по природе, а второй – в душе.

— Выходи за меня замуж, – прошептал Соя.

Ногицунэ и рёбра, вывернутые наизнанку. Кровь, хлещущая сквозь пальцы, как шумящий в скалах водопад. Затхлый, сырой храм и собранный, весь в трещинах, алтарь. Свадебные фонари из ажурной разноцветной бумаги и горящие глаза гостей.

«Оникс. Это означает “вдовство” или “гибель в девичестве”».

Кёко вздохнула, отлепляя от нёба язык, на котором сидел отдалённо знакомый горько-сладкий вкус, как от гречишного меда.

— Я согласна.

Белое. Красное. Снова белое.

Кёко привыкла, что белое на ней – только её собственная кожа и припорошивший плечи снег, а красное – хакама, пояс кимоно и кровь, что неизбежно их в странствиях марает. Она думала – надеялась, – что уже никогда вновь не придёт та пора, когда это сочетание цветов поведёт её не к реке, дабы умыться, а в храм и вместо ремесла станет вновь олицетворять невинность. Кёко давно уже к своей смерти была готова, но только не к той, где она умирает, как девица из рода Хакуро, чтобы затем возродиться, как женщина в чужом роду. Словом, это была уже вторая её свадьба, шансов у которой было не больше, чем у первой, но отвращения к замужеству у Кёко от этого не убавилось. Кажется, наоборот, только больше стало. Худший план Соя выбрал, но самый действенный, ибо каждый оммёдзи знал: чтобы мононоке выманить, нужно всего-навсего его разозлить, а ничто не злит духа больше, чем причина, по которой он не может упокоиться.

Просить кого-то из деревни подыграть и нарядиться невестой с женихом, пока Кёко и Соя сидят в засаде, было бы кощунством после того, что деревне Насу уже пришлось пережить. Никто бы и не согласился – Кёко поняла это по одному тому, как поредела толпа ёкаев даже на просьбу побыть для видимости гостями. Кира обещал всё уладить – церемония должна была выглядеть достоверно на случай, если мононоке окажется умён, – а Соя занялся подготовкой самого места и ритуала. Чтобы Кёко не любопытствовала и не мешала, её он отправил заниматься нарядами для них двоих. Она же, в свою очередь, обратилась к Мио – кто мог позаботиться о свадебных кимоно лучше, чем хранительница Высочайшего ларца при самой кошачьей императрице?

Выкладывая ей всё как на духу, чтоб та перебить не успела, Кёко ожидала какого-никакого протеста – чего-то вроде «Как сильно ты ударилась головой, когда падала с камня Тамамо?!», – но в ответ даже вопросов толковых не услышала. Мио гораздо больше возмущалась, когда Кёко норовила сигануть в грязную нору под проклятым камнем, чем сейчас, когда узнала о запланированном столкновении с мононоке лицом к лицу – и вдобавок без Странника.

«Эта история Джун-сама понравится!» – объяснила Мио своё согласие, но не то, почему она выглядела при этом такой довольной.

Тут же обратившись человеком – что само по себе было редкостью, – она засуетилась и убежала, а спустя всего два часа вернулась. На руках у неё лежали все основные слои одеяний – белое какэсита, косынка на красной подкладке, широкий оби с птичьим узором и даже заколки из стеклянных цветов, точь-в-точь как те, что почти год назад Цумики к волосам Кёко пыталась приделать, да не смогла из-за их длины. Теперь же в самый раз будут – выросли и волосы, и невеста.