Книга Ставка на любовь, страница 13 – Ольга Дашкова

Написала заголовок. Потом еще раз посмотрела на Зорина. Он не шевелился. Серьезно смотрел в окно, словно там было что-то важное. Там был снег и крыша соседнего корпуса.

Не мое дело, сказала себе. Открыла учебник. Прошло минут двадцать. Я написала полстраницы конспекта, почти забыла что Зорин там, он был просто фоном, как батарея или снег за окном.

Потом уронила карандаш.

Он закатился под соседний стол, не под его, просто между нами. Посмотрела, карандаш лежал у ножки стула в трех рядах от меня. Встать, дойти, поднять. Делов на десять секунд.

Я не двигалась секунды четыре, сама не понимаю почему. Просто сидела и смотрела на карандаш. Потом Зорин встал. Молча, без вопроса, просто встал, прошел, поднял карандаш. Вернулся, положил на край моего стола.

Сел обратно. Я смотрела на карандаш. Потом взяла его и продолжила писать. Зорин снова смотрел в окно. Прошло еще минут двадцать. Тишина была нормальная – не напряженная, просто тишина. Батарея гудела ровно. Снег за окнами шел и шел.

— Ты каждый день здесь? – спросил Зорин. Не вздрогнула, он говорил негромко, под стать библиотеке.

— По вторникам и четвергам.

— Я по вторникам. Оказывается.

Посмотрела на него, а Клим смотрел в окно – не на меня.

— Мешаю? – спросил. Без интонации, просто вопрос.

Подумала секунду. Честный ответ был – немного. Но не потому что он делал что-то не так. Просто я привыкла быть здесь одна.

— Нет.

Он кивнул. Снова тишина. Я вернулась к конспекту, написала еще абзац, почувствовала что он смотрит, но не на меня, но в мою сторону.

— Камю?– еще один вопрос.

Подняла взгляд, Клим смотрел на книгу, которая лежала рядом с тетрадью – Людмила Васильевна оставила.

— Людмила Васильевна подкидывает.

— Читала?

— Буду.

— Я читал. Там главный герой на похоронах матери не плачет. Потом его за это судят.

— Я знаю о чем книга.

— Да, конечно.

Снова замолчал, я написала еще строчку.

— Просто странно, – сказал Клим, не мне – скорее в окно. – Что за это судят. За то что не умеешь показывать.

Положила ручку. Смотрела на Зорина, он не смотрел на меня, все время в окно, на снег, куда-то туда.

— Или не хочешь, – добавил тихо.

Я не ответила, не потому что нечего было сказать. Просто некоторые вещи не требуют ответа – они просто повисают в воздухе и это нормально. Он, кажется, это понял. Не стал ждать.

Мы молчали еще минут пятнадцать. Я дописала конспект, закрыла тетрадь. Открыла Камю, прочитала первую страницу. Сегодня умерла мама. Или вчера – не знаю. Закрыла. Посмотрела на часы, прошло полтора часа. Надо было идти, мама забирает Машу только до шести, потом сестра одна.

Собрала вещи. Надела куртку. Подняла рюкзак. Клим все сидел, я не знала собирается ли уходить или еще нет, и не спрашивала. Прошла мимо его стола к выходу. У двери остановилась. Сама не поняла почему остановилась. Постояла секунду спиной к нему, лицом к двери.

— Зор.

Он обернулся, я это почувствовала, не видела.

— Карандаш можешь оставить себе. У меня есть.

Открыла дверь и вышла.

На лестнице было холодно, батареи на первом этаже грели хуже. Я шла вниз и думала о том, что это странно, зачем я это сказала. Карандаш обычный, их у меня штук десять в пенале, не жалко. Но я специально остановилась.

Зачем?

Вышла на улицу. Снег сразу облепил волосы и куртку, он был густой, настоящий, декабрьский. Я подняла капюшон и пошла к выходу со школьного двора. Думала о том, что он сказал про Камю. Странно что за это судят. За то что не умеешь показывать.