Книга Младший брат, страница 51 – Салтанат Бодыкова

Амантай, убедившись, что никто из взрослых не намерен высказываться, осторожно обратился к деду.

— Ата, а где сейчас мой отец, куда он делся?

Канабека кольнула неприятная мысль, что еще недавно, таким обращением, Амантай оказывал честь ему. Жумабике тоже нахмурилась, в то самое утро, ненароком, подслушавшая разговор Канабека с отцом, она, теперь, всем сердцем просила небеса уберечь ее мужа от участи братоубийцы.

— О-хо-хо, дитя моё, одному Аллаху ведомо, где он. Может, мучается где-то или его душа обретается в другом мире, да убережет его Всевышний, где бы он ни был.

К нему приковыляла маленькая Куляш, уселась на его колени и пухлой ручонкой стала пытаться дернуть за бородку своего деда. Толеутай-ата светло улыбнулся, отчего морщины вокруг глаз углубились и растянулись по всему лицу.

— Солнышко мое, жеребеночек мой, Кулятай моя, — заворковал счастливым голосом он, вспоминая ту, в честь кого и была названа внучка, — когда вырастешь, станешь такой же певуньей, как наша Куляш Байсеитова.

— Ата, у нее может и нет такого голоса… — начала было говорить Жумабике, но старик, как это делал всегда в таких случаях, строгим окриком пресек попытку снохи принизить музыкальные способности внучки, в наличии которых, лично он, не сомневался.

Ничем не обоснованная, упрямая вера старого деда в то, что его внучка повторит путь знаменитой соотечественницы, Жумабике и удивляла и радовала.

— Әттен ай, если бы с теми артистами, тогда еще и Куляш приехала, всегда мечтал ее послушать, — загрустил старик.

— Так она в Караганду приезжает, наверно, выступать, — взметнула свои густые ресницы Жумабике, адресуя вопрос к членам семьи.

— Конечно приезжает, и кстати, скоро приедет, я видел в городе, на бумаге написано было, — угрюмо бросил Канабек.

— Ты научился читать? — усмехнулся Толеутай-ата, впервые за все время ужина, взглянув на сына недоверчиво-строго.

— Нет, мне прочитал мой знакомый, — пыхнул на отца тяжелым взглядом Канабек, в котором смешались и смущение, и злость.

Толеутай-ата перевел взгляд на другую внучку, Зауре, которая в свои неполные четыре года, отличалась тем, что в любой момент, могла уйти в такую глубокую задумчивость, что матери приходилось выводить из нее, легонько тряся ее за плечико. Может быть, таким образом, создавала она некие художественные образы, потому что, частенько, очнувшись, хватала карандаш и начинала выводить нечто, на любой мало-мальски подходящей, для этого, поверхности. Родные, давно уже, оставили попытки дознаться, что же такое она нарисовала, поскольку девочка упрямо отмалчивалась. Зауре, вообще, была неразговорчива, видимо, унаследовала эту черту от матери.

Каждый раз, глядя на внучку, занятую рисованием, Толеутай-ата испытывал чувство непонятной досады, будто, давным-давно подрезал раскрывающиеся крылья орленка на взлете. Желая загладить вину перед сыном, он, с печальным вздохом, мрачно изрек:

— Возможно, есть какая-то специальная школа, для тех, кто хорошо рисует. Почему бы, вам, не устроить нашу Зауре туда, как подрастет. А если надо будет, отправим ее в Москву учиться.

Жумабике удивленно кивнула, а Канабек, блеснув влажными от непролитых слез, глазами, как тогда, в детстве, вскочил с места, едва не опрокинув низкий, круглый стол и тяжело печатая шаг, вышел из дома, во двор, на прохладный, ночной воздух.