Книга Непокорная фрау Мельцер, страница 147 – Анне Якобс

— О, я думаю, что господин Мельцер ведет себя крайне великодушно по отношению к своей жене, – снова подхватила тему Серафина. – Что было бы, если бы он проявил строгость и закрыл ателье? На какие средства она бы содержала детей?

Алисия тянула с ответом, ожидая, пока Юлиус подаст десерт – сладкий пудинг из манки с малиновым соусом. Затем она посмотрела на Серафину со счастливой улыбкой.

— Вы попали в самую точку, дорогая Серафина. Ты слышал, Пауль? Я предупреждала тебя с самого начала, а ты проигнорировал мои слова. Ателье вскружило голову Мари, и поэтому ты должен как можно скорее разъяснить ей реальное положение вещей. Проявляя к ней снисходительность, ты ничего не добьешься, наоборот, она потеряет к тебе всякое уважение.

Пауль знал, что мама придерживается такого мнения, но до сих пор она избегала говорить это прямо в лицо.

— Спасибо за совет, мама. Сейчас мне нужно работать на фабрике.

Пауль оставил пудинг с манкой, хотя это было одно из его любимых блюд, ему невмоготу было слушать мамины причитания, лучше скорее уйти на фабрику. Похоже, он не ошибался: Серафина настойчиво манипулировала мамой. Ему следовало присматривать за этой женщиной.

Машина осталась на фабрике, и ему пришлось вернуться пешком. На этот раз Пауль был не в таком хорошем расположение духа, как часом раньше, он погрузился в раздумья, рассердился и всерьез задумался, что, может, совет мамы действительно решение всех проблем. Если у Мари не будет денег, чтобы нормально кормить и одевать детей, у него появится реальная возможность вернуть Лео и Додо обратно на виллу. Тогда и Мари поймет, что он как мужчина находится в более выгодном положении. Разве все проблемы не возникли от того, что он был слишком снисходителен?

Остаток рабочего дня он провел в прекрасном настроении, даже обсудил предстоящие проекты со своим партнером, которого старательно игнорировал последние несколько дней. Было не так легко переступить через свою гордость, поскольку фон Клипштайн дал ему понять, что ни при каких обстоятельствах не готов отказаться от своей доли в фабрике. Поэтому в интересах предприятия приходилось договариваться.

Только вечером, когда он снова сидел один в рабочем кабинете на вилле и заглушал свое горе красным вином, то понял, что находится на неверном пути. Он не мог заставить Мари. Она должна была вернуться к нему по своей воле. Все остальное было бы бессмысленным.

«Чего она хочет? – спрашивал он себя в отчаянии. – Я попросил у нее прощения. Я готов уволить фрау фон Доберн. При определенных обстоятельствах я бы позволил Лео играть на фортепиано… Только эта проклятая выставка – она могла бы избавить меня от нее. – Он сделал несколько попыток написать письмо Мари, но каждый раз останавливался и бросал скомканные листы в корзину. – Китти, подумал он. – Она должна мне помочь. Почему я раньше не подумал о ней?»

Завтра он позвонит ей из бюро. Это решение придало ему твердости, чтобы наконец-то лечь в постель. Ему была ненавистна общая спальня, в которой теперь приходилось ночевать одному. Кровать, другая сторона которой была нетронута, тишина, холод, взбитая подушка на ней. Он так сильно скучал по Мари, что не знал, как жить без нее дальше.

24

Я должна была знать, подумала Мари. Ей было стыдно, ведь она сама сделала этот безрассудный шаг. Интересно, что подумали о ней люди, когда сегодня утром она одна пришла на мессу в церковь Святого Максимилиана. Она не села на семейную скамью Мельцеров, которая находилась спереди в правом углу второго ряда. Она не чувствовала вправе это сделать и села на одну из задних скамей с левой стороны нефа. Из своего укромного места она видела скамью семьи Мельцер, на которой сидели только три человека: Алисия, Пауль и Серафина фон Доберн.