Книга Благовест, страница 72 – Алиса Клима

Во время развода из хаты Ларионова на крыльцо вышли сам Ларионов, члены комиссии и Кузьмич. Они словно не замечали построения – Ларионов о чем-то говорил с Красиным и Тумановым и даже не смотрел в сторону шеренг зэков. У ворот стояла запряженная телега. Заключенные поняли: комиссия уезжает.

И вдруг стремительно, неожиданно, как будто резко из темной пелены вырвался багряный свет зари. Задавался первый за последнее время солнечный день.

Вера невольно просияла. «Дождались!» – подумалось ей.

И общие задор и ликование словно понеслись по рядам. Никто не разговаривал, только голоса переклички врывались в тишину прохладного октябрьского утра, но все уже испытывали радостное возбуждение от понимания, что пройден еще один порог в жизни зоны: комиссия покидала «Тайгинский леспромхоз». Никто не знал ни хода проверки, ни ее результатов. Но было понятно хотя бы одно и самое главное: никого не угробили, не покалечили и серьезно не наказали.

Фролов и Касымов отворили ворота. Местные вскочили на лошадей, москвичи погрузились на телегу, и послышалось долгожданное Кузьмичово: «Пшла, кургузая! Пшла!»

Ларионов небрежно отдал честь им вслед, и телега покатилась по дороге. Он не подошел к строю зэков, но бросил через плечо быстрый взгляд на людей, входя в хату.

Через некоторое время заключенные двинулись на работы, и уже через несколько десятков минут стали нагонять телегу с комиссией. Кузьмич чуть подал в сторону, чтобы ряды заключенных спокойно прошли мимо. Конвоиры скучились у телеги, дабы образовать подобие заслона.

Бригадир первой колонны вдруг скомандовал:

— За-пе-вай!

И ряды зэков стали вливаться в строевую:

Пели бойко, задорно, дружно, как никогда. Члены комиссии, оставаясь уже позади динамично шедших строев, еще долго слышали отголоски марша, дополняемого то тут, то там звонким свистом мужиков. А солнце поднималось все выше, уже рассыпая розовое золото по верхушкам деревьев, пятнами пробиваясь на дорогу.

Кузьмич причмокнул, подгоняя лошаденку.

— А ты не знаешь, можно эту песню запевать зэкам? – обратился Красин к Кузьмичу.

Кузьмич поправил казацкую папаху из стриженой овчины, которую носил с сентября по апрель, и через плечо покосился на Красина с бесхитростной и довольной улыбкой.

— А чего ж нельзя? То ведь еще досоветская строевая. Тут как ни крути, а они теперь все, почитай, пролетарии… – ответил он и снова причмокнул. – А то бы и поспали, – после некоторого молчания добавил Кузьмич. – Дорога нескорая. А день, вишь, выдался важный…

Красин устало посмотрел на покачивающегося Туманова. В тишине леса совсем уже далеко эхом слышался хор заключенных, а вокруг переговаривались птицы. Успокаивающе монотонно и глухо бухали копыта кобылки Кузьмича по влажной земле, и ритмично поскрипывала ходовая телеги.

Ларионов, войдя в хату, прямиком направился к буфету, откуда извлек бутылку коньяка и выпил сразу полстакана. Федосья переглядывалась с Валькой и показывала ей глазами, что обстоятельства образа действия она-то как раз знает всесторонне.

— Завтракать-то изволите? – спросила она осторожно.

— Грязлова вызови, – бросил Ларионов и сел за стол. – Пусть захватит наряды – посмотрю, кого он куда распределил. Валентина, налей-ка щей – горячего хочется. Пожирнее только. Федосья, скажи Губиной, чтобы в двенадцать зашла ко мне.