Онлайн книга «Благовест»
|
— Я не понимаю… — Выслушай до конца, Вера! От этого зависит твоя жизнь! – взволнованно говорил Ларионов. – Если дяди Файзуллы на месте не окажется, запомни: тебе поможет всякий человек. Народ там добрый и гостеприимный – приютят любого. А ты не растеряешься. В тебе есть храбрость, умение сближаться с людьми, и я верю в тебя. Как только обоснуешься, найдешь Подушкина. Пойдешь искать его в наркомздрав. Возможно, Женька все еще в Ташкенте. Самое главное, там достаточно еды и тепло… Ларионов откашлялся от возникшей сухости и жадно отпил воды. Дрова щелкали в печи – рьяно, звучно, тревожно. Вера все это время смотрела перед собой, замечая, что ее покинули силы – она слышала слова, но не могла ничего почувствовать. Ей захотелось уснуть где-нибудь в уголке и не просыпаться, пока все эти ужасы в ее судьбе не завершатся, и пока ее родная страна не прекратит рвать и мотать своих утомленных детей… Ларионов видел состояние Веры и качался как в тумане от собственных ломок. Как мог он сказать ей, что готов был разнести в щепки весь лагпункт – такие отчаяние и ярость испытывал, вынуждая себя разлучиться с ней, а ее – бежать. Он налил Вере воды из кувшина, поставил перед ней стакан и присел, устало растирая лицо. — Попробуй меня понять, Вера, – продолжил он тихо. – Я давно задумал твой побег, но сделать это было правильнее зимой. Поиски людей зимой затрудняются, зато способы устранения следов, как ни странно, облегчаются. И медведи спят – не так опасно. Ты не первая, кому выпадает такой редкий шанс без тяжких физических лишений выбраться из лап ГУЛАГа. Он продолжал смотреть на нее, а Вера все не отводила взгляда от своей чашки. Его мучило и пугало ее тихое безучастное молчание. — Переждешь годик в Ташкенте и вернешься к семье под своим именем. Очень скоро после освобождения ты сможешь начать писать им письма. Вера, скажи хоть слово! – не выдержал Ларионов. Вера быстро взглянула на него и отвела глаза. — Я сделаю, как вы скажете, – сказала спокойно она. – Я готова. Когда ехать? Лицо Ларионова непроизвольно менялось, странно, динамично искажаясь, словно все месяцы его внутренней борьбы и безысходности были подытожены этим решением. И она! Ее безвольные руки и строгое, нежное и все же решительное лицо, словно сошедшее с полотен фламандских художников, с большими, блестящими и вместе с тем неподвижными глазами. Ларионов словно снова видел в ней Веру, которую нашел в бане год назад, – принявшую отречение от всего, что некогда было важно. — Верочка, – глухо заговорил он. – Ты желала свободы, и мы сможем тебе ее добыть. То, что сейчас кажется страшным, через год забудется, а свобода останется… А главное, ты будешь жива! — Да, – странно улыбнулась Вера, – ведь вы правы… Все забудется. — Вера, – раздосадованно замотал головой Ларионов, – я говорю не о стирании памяти, что ты в самом деле, душа моя! Я говорю о том, что забудутся невзгоды и опасности; что свобода – самое ценное, что нужно человеку для полноценной жизни. Ведь ты хотела на свободу? Верочка, не молчи… — Хотела. – Вера кивнула. – Григорий Александрович, вы только не терзайтесь больше ни о чем – я ведь вам благодарна за все, – сказала она с паузами, стараясь подавить слезы. – Вы – самый отважный и милосердный человек… Впрочем, я всегда знала об этом. – Вера поднялась и побрела в сторону своих вещей, стоявших в мешке у двери кухни (она ведь сразу, войдя в дом, заметила этот непривычный для кухни мешок). |