Книга Благовест, страница 162 – Алиса Клима

— Клади, – вдруг сказала Вера.

Ларионов обернулся.

— Я буду.

Она ощутила на себе его пристальный взгляд и посмотрела на него через плечо. Ларионов принялся вытаскивать из буфета сладости и спиртное.

— И правильно. Курочка Марфушкина душистая, суповая. Еда должна быть фарцманальной! – закудахтала Федосья. – Валька, тащи на стол что есть в чулане, а то тебя сейчас съедим. Григорий Александрович, присядьте уже – сами накроем.

— Хочу немного поухаживать за девушками. – Ларионов благодушно улыбался.

— Что-то вы нынче шибко довольный, – хитро щурясь, заметила Федосья.

— На то немало причин, – расставляя бокалы, сказал Ларионов. – Главное дело – ребята идут на поправку. Это уже повод для радости. Рапорт с отпечатками пальцев бывшего лейтенанта отправлен на экспертизу в Москву. Вы вернулись веселые и голодные. Лапша горяченькая ждет у Валентины. Вот – все мои нехитрые радости.

В печи весело трещали дрова, и в горнице было светло и уютно. Вера чувствовала странный жар в ланитах. Это был жар не с мороза, а словно добавленный к нему. Это был жар, шедший изнутри. Он прогревал. Он жег. То был жар какого-то предчувствия.

Валька расставила плошки с дымящейся лапшой, разложила хлеб, выложила на стол другие яства. Они словно праздновали что-то.

— Давайте есть, – сказал Ларионов и, как глава семьи, сел за стол на свое излюбленное место.

Женщины с аппетитом наворачивали суп, а Ларионов с удовольствием за этим наблюдал.

— Как же сочно люди едят с голодухи! – сказал он. – Любо-дорого смотреть. Сытый человек ест лениво, через силу или от привычки переедать. А изголодавшийся – с благодарностью и упоением.

— Оно так во всем. – Федосья смачно хрустнула огурцом.

— Твоя правда. Комарова, лапша твоя хороша. Умеешь ты ее на уши вешать – длинно нарезала.

— А вы с ушей-то лапшу снимайте, – беззастенчиво сказала Валька.

Вера улыбнулась. Ей нравилось слушать эти разговоры. Такие семейные, простые и искренние, без страха и формальностей, субординации и стеснения. Она соскучилась по дому, по посиделкам с родными, Зоей Макаровной и Степанидой. А теперь вот она – ее странная семья.

Семья… это слово так мало вмещало раньше. Как удивительно и хорошо, что оно стало таким емким. И границы эти теперь могли шириться бесконечно.

— У Клавки-то какой фонарь под глазом, – затряслась от смеха Федосья. – Лежит на койке, как Кутузов. И то – слава богу!

— Как вы встретились? – обратился Ларионов к Вере.

— Хорошо, – скромно ответила она.

— Хорошо?! – Федосья махнула рукой. – Мы как вошли к Прусту в кабинет, так и выскочили. Ирка как заголосит на всю палату! Запрыгнула с разбегу на Клавку свою и давай рыдать.

Вера покачала головой от негодования. Ларионов сидел, подперев лицо рукой, оглядывал ее и улыбался.

— Поговорили? – нежно спросил он.

— Поговорили, – улыбнулась она.

— Шептались о чем-то, – подмигнула Федосья. – Сердючка ее все учила жизни, по всему.

— А вы ловки сквозь стены видеть и слышать, – засмеялась Валька.

— А чего? И ловка! – Федосья подперла грудь руками и облокотилась на спинку стула. – Мне, чтобы слышать, не нужны уши, а чтобы видеть – глаза. Я век пожила. И ума нажила! Да дуракам досталась…

Ларионов наслаждался диалогами женщин. Для него это были бесценные моменты искренности и природности его людей.