Книга Благовест, страница 131 – Алиса Клима

Ее тяготил план с конюшней, и она не могла думать ни о чем, кроме того дня, который они задумали с Клавкой. Для Веры были непереносимы сомнения ни в его правоте, ни в его ошибочности. Все стало непереносимым теперь.

Она находила десятки причин как реализовать план, так и отказаться от него или хотя бы открыться кому-то кроме Клавдии. Даже если не самому Ларионову, то хоть кому-то. Постоянно комкала лист в кармане, то пытаясь его достать и отдать адресату, то разорвать и выбросить.

Когда Вера спрашивала свое тело, что «думало» оно, то хотела разорвать бумажку и отказаться от затеи. Но потом разум начинал гонять ее по витиеватым катакомбам обоснований своей правоты, и она подавляла голос тела. А потом еще больше мучилась оттого, что подавляла теперь уже известный лакмус истины в ней.

Почему голос ума был звучнее голоса тела, голоса самого проявления жизни?

Она не могла вырваться из капкана его установок. И ведь он же и предлагал ей выйти из силка, но Вера доверялась той его части, что лишь туже эти силки затягивала.

Парадоксальная зацикленность выматывала.

До заветного спектакля оставался день. Лиза Фомина показала Вере работу, о которой та просила ее в день последней репетиции.

Вера безрадостно кивнула. Она вошла в режим холостого хода. Усталость от мыслей ввела ее в состояние инерционного движения. Маховики все еще крутились, но внешняя энергия больше не производила этого движения; наступил инерционный момент.

Вера вызвала Инессу Павловну на разговор и спокойно и холодно попросила ее спрятать у себя бумагу, не читая. Знала, что Инесса Павловна не станет – это было в ней незыблемо.

Инесса тем временем решила не говорить Вере о ночном разговоре с Ларионовым. Наблюдала за ней и с трепетом думала о Ларионове как о чутком человеке: под глазами у Веры залегли круги; она снова потеряла вес, и лицо ее было особенно трогательным теперь, как в те дни, когда Инесса Павловна узнала ее на этапе. На душевную борьбу уходило много сил, и тело компенсировало их своими хрупкими резервами.

Накануне спектакля Ларионов уехал в Новосибирск и возвратился в достаточно приподнятом настроении. Он тоже был задумчив и немногословен в эти дни, но, казалось, не столь измотан и выхолощен мыслями, как Вера. Напротив, глаза его блестели каким-то уверенным светом, словно принимаемые им решения являлись для него если и не источником счастья, то источником надежды.

Борьба с педикулезом оказалась успешной, и Ларионов премировал деньгами и пайками заключенных, которые поистине самоотверженно ежедневно занимались дезинфекцией: людей, вещей, одежды, постели. Он воодушевленно сообщил Комитету, что спектакль на декабрь переноситься не будет.

Вера неожиданно начала предлагать все же перенести, и члены Комитета, как и сам Ларионов, не могли понять, почему она радикально переменила мнение.

Конечно, они не могли знать, что она просто этого дня боялась и пыталась всячески отсрочить его наступление. Но маховики были запущены уже не только в ее галактике, но и во всех остальных, независимо и одновременно. И на самом деле связаны всей предыдущей энергией в один поток, приложенный теперь на единый маховик, инерция которого была слишком велика для возможности резкой или быстрой остановки.

Ведь это только рядом с колесом маховика кажется, что он самый значимый или большой. Но в пространстве маховики – как сообщающиеся сосуды внутри незримого тотального источника, который и сообщал энергию всем прочим. Притом что все остальные думали, что энергия вращения либо пришла сама собой из ниоткуда, либо они и были главными ее генераторами.